Потайная дверь в бельевой открылась. Затем последовала череда пыльных коридоров, по которым ходит не так много людей. И вот показался проем, из-под которого лился свет и запах мирта с ванилью. В прошлый раз Юлиан был одержим яростью, а теперь его сковало смущение, потому что не каждый день приходится заходить в покои королевы. Он вытер вспотевшие ладони о шаровары и коснулся ручки двери, пока Латхус возвращался к лестнице. Наурика сидела в кресле у камина, в котором трещали поленья. Отблески огня играли на ее горделивом лице, блестели на золотых украшениях в косе и пышной сорочке. При скрипе двери она повернула голову, но сделала это нарочито медленно. Взгляд ее, спокойный и властный, замер на вошедшем Юлиане, и тот отвесил поклон. Королева не ответила. Она лишь скользнула взором вниз, к ногам, и Юлиан, сам не осознавая, посмотрел туда же. Уж не обут ли он в грязные сапоги?
— Доброй ночи, Ваше Величество, — произнес он негромко и скинул плащ на спинку пышного алого диванчика.
— А ты сегодня вежлив, Вестник. И чист…
Наурика насмешливо вскинула брови. Лоб ее, высокий и округлый, отливал белизной, а на полных губах притаилась полуулыбка. Две толстые косы, мягкие, как южный шелк, лежали на покатых плечах. Королева ждала, не шевелилась.
Юлиан понимал, что с ним заигрывают.
— Ваше Величество, сегодня другие обстоятельства, — не спрашивая разрешения, он присел в кресло напротив. — Вы сегодня, как я вижу, тоже в более добром расположении духа.
Он потянулся к столику справа, который ломился от яств. Здесь были и серебряные подносы с сушеным виноградом, персиками, хурмой и грушами, и отливали рубином графины с кровью и вином. Взяв в руки бокал с уже налитой остывшей кровью, он привычно принюхался и отхлебнул. Наурика выудила с блюда виноградину. Бокал с алым вином покоился у фруктов, но очень скоро королева тоже взяла его в белую руку и отпила. Затем сказала:
— Сначала я желаю принять извинения от тебя, Вестник, за твою дурную выходку.
Юлиан внутри напрягся, негодуя от женской обидчивости, которая довела до исступления не одного мужчину, но ответил, наоборот, притворно добродушно и легко, чтобы сгладить ситуацию:
— Прошу меня извинить, Ваше Величество, что я снова покажусь вам не породистым жеребцом, а свиньей. Однако я не намерен приносить извинения… — Он наклонил голову, разглядывая завязки на платье, нарочито подраспущенные. Только руку протяни, и платье скатится с плеч.
— Ах, вот оно как… — вздернула бровь королева. — Почему же?
— Я не знал, кто такая почтенная Маронавра, и не ожидал встретить вас. Мой поступок произрастает не из неуважения к вашей святейшей персоне, а из неосведомленности мной о том, кого я должен был встретить за этой дверью.
— То есть, будь здесь почтенная Маронавра, ты бы даже не снял сапог? — улыбнулась Наурика и откусила белоснежными зубками кусочек яблока, нарезанного на подносе.
— Сапоги в таком деле неудобны, — ответно улыбнулся Юлиан и поставил пустой бокал на столик. — Но что сделано, то сделано… Мне кажется, что, если бы вы были оскорблены моим поступком, я бы здесь не сидел, а был низвергнут достопочтенным Ралмантоном.
— Твой отец печется о твоем благополучии. И он уже принес за тебя извинения.
Оба замолкли. Они знали, зачем встретились в спальне втайне от всех. Оба разглядывали друг друга, проходя по линиям и изгибам тела, чертам лица, оценивали. Наконец Наурика взяла дольку груши, съела ее, запила душистым вином и грациозно протянула ручку. В ответ на это Юлиан припал губами к ее пальчикам, вложив в поцелуй всю страсть. Три года назад он и думать не мог, что судьба так распорядится им и он будет целовать королеву. Вскоре они лежали под тяжелым балдахином кровати, утопая в одеялах и подушках. Юлиан уже никуда не спешил. Он то нежно гладил белое, мягкое тело Наурики, то горячо прижимал ее к себе, то целовал. И она отвечала: на горячий поцелуй такой же страстью, на нежность — лаской. Будто изголодавшаяся женщина.
— Ты не торопишься уходить, Вестник? — иронично заявила она чуть погодя.
— Вы выгоняете меня? — отвечал он колкостью на колкость. — Одно ваше слово — и я уйду.
Но Наурика молчала и только загадочно улыбалась. Ее растрепанные косы лежали на подушках, а из-под одеяла выглядывали голые плечи и пышная грудь. Можно не торопиться, думал Юлиан. Завтра старик Илла будет в особняке, а Латхус на то и Латхус, что будет стоять у лестницы, сколько ему велено.
Весенний свежий ветер кидался на стекла, разбивался о мощь дворца и стихал, чтобы вновь кинуться с новой силой в попытке победить эту могучую цитадель.
Камин стал тухнуть. Юлиан разорвал объятья и, видя, как блекнет и гаснет искра, пошел подкинуть дров. Он сел в кресло, разворошил кочергой пламя, наблюдая, как оно игриво затрещало деревом, как посыпались в стороны искры. Наурика тоже поднялась. Она накинула на себя халат и присела рядом с камином. Задумчивым, но довольным взглядом она посмотрела на Юлиана, на его горделивую осанку и потянулась пальчиками к бокалу с вином.
