— А ты стоек к непогоде и холоду, — улыбнулась королева, протягивая ступни к огню, чтобы согреть их. — Отец твой рассказывал, что ты родился в Земле олеандра. Это правда?
— Да, Ваше Величество.
— И как же там, намного холоднее?
— Холоднее… Почти каждую зиму дуют ветра, которые клонят деревья к земле. Эти ветра все зовут феллом и считают, что они рождаются из ноздрей сначала Роваха, потом Холонны и в конце уже Сноула. Горы обрастают льдом, а ветер под ними стелется поземкой, и невозможно сделать ни шагу. Но весной все расцветает и холмы укрывают голубые олеандры, Ваше Величество.
Наурика смолчала и лишь задумалась, слегка прикрыв веки. Она раскачивала рукой бокал, глядела на вино и хмурилась. Тогда Юлиан решил продолжить рассказывать:
— Весной, с месяца авинны, спускаются с гор полноводные реки, а в лесах разносится запах можжевельника. Море становится мягким и ласковым, шторма утихают, и рыбаки покидают нашу ноэльскую бухточку, которая притаилась между горами. Знали бы вы, Ваше Величество, как велико море.
— Отчего же не знать? — вскинула взор Наурика. — Я знакома с морем по стихам Либелло Лонейского. Он объехал весь Юг, в том числе и Ноэль, в семнадцатом веке. Я была и на холмах с голубыми олеандрами, о которых ты говорил, Вестник, и во дворце Бахро, выстроенном из красного камня. В стихах…
— Но то поэзия, Ваше Величество… — осторожно улыбнулся Юлиан. — Море нельзя познать по стихам, — добавил он. — Как и женщину.
— И все-таки твой отец не соврал. Хоть и вырос ты в хлеву, но породу не скрыть, — улыбнулась королева, прикусив губу. — Что касается Либелло, моего любимого Либелло, то я хочу снова услышать его. Возьми в шкафу книгу… Пока я отдыхаю, почитай мне его. Уверена, ты найдешь описание Ноэля таким, каков он есть, и согласишься, что после строк милого поэта ты перенесешься мыслью даже в незнакомое место, как в родное.
Юлиан встал за книгой Либелло Лонейского, нашел ее среди прочих, посвященных поэзии, и вернулся в кресло. И принялся читать негромко, но как можно выразительнее. И хотя он был душевно скуп к лирике и, как ни старался, никогда не чувствовал в себе этих аристократических струн, на которых любили играть поэты, но стихотворения о Ноэле он нашел красивыми. Так они и просидели с королевой почти до самого рассвета, больше беседуя, нежели предаваясь утехам в постели.
Ученый приют был самой крайней правой башней, упирающейся одним своим боком во дворец, а другим — в сад Отцов, который выходил к великой реке Химей. Днем в этой башне всегда царила суета. Здесь собирались все придворные ученые — от звездочетов до сведущих в ядах веномансеров. На первых этажах располагались кладовые, склады для алхимии и трав, комнаты для низшей прислуги. Начиная с третьего этажа появлялись совещательные залы, в которых на собраниях ученые мужи таскали друг друга за бороды. Надо сказать, эти собрания проходили с завидной регулярностью, потому что всегда было что обсудить. Еще выше располагались лаборатории, «мудрые комнаты» (залы малых заседаний) и покои приближенных к консулам людей и вампиров.
Ближе же к остроконечному шпилю, под небесами, жили по обычаю в своих покоях архимаг и королевский веномансер, соседствуя. Под этих господ и их запросы были отведены целых три этажа, поэтому на тесноту им жаловаться не приходилось. Семьи их обитали, как водится, либо в башне Коронного дома, либо в жилых домах Золотого города.
И вот когда на Элегиар легла густая волшебная ночь, полная ярких звезд и огромной луны, пребывавшей в своей полной фазе, башня ученых потемнела на фоне прочих. Но не вся. На верхних этажах зиждилась жизнь. В окне, обращенном к реке Химей, горели сразу несколько сильфовских ламп. Абесибо, в домашнем мягком халате из арзамаса, сидел с пером над пергаментом и размышлял. Время от времени, чтобы что-то уточнить, он оборачивался к столу, на котором лежало под простынями вскрытое тело, и тут же возвращался к письму.
