— Ах, ну… — плечи Фитиля опустились под тяжестью дум. — Ну почему, почему это так все происходит?! Почему меня лишают всего из-за прихоти больного братца? Почему мои дорогие друзья должны страдать? О Прафиал, будь я на месте брата, я бы послушался мудрых советов консулата и не вводил этот опустошающий налог! Мы бы пошли на Север к этим дикарям!
Страшные слова были сказаны ненароком, но шли от души, и Фитиль, чей голос прозвучал излишне громко, вдруг испугался того, что его услышат.
— Не бойтесь, — понял его страх Абесибо. — Комната окружена звуковым барьером, вас никто не слышал. Но будьте осторожны со словами, ибо они сейчас очень опасны. В первую очередь для вас. Я скажу вам так. Пока наш король так цепко и болезненно хватается за союз с мастрийцами, он не пойдет на Север.
— А если союз с ними разрушится?
— Кто знает, что будет тогда…
— А вдруг принцесса Бадба не сможет родить наследника? Или вообще не доедет до города? — вырвалось у Фитиля.
И, поняв, что снова ляпнул что-то не то, юноша стыдливо уставился в пол, пока Абесибо задумчиво тер подбородок. Сейчас брат короля озвучил то, что вертелось в умах многих.
— Время покажет, юноша. Ночь за окном. Идите-ка поспите, отдохните. Бремя, что вы взяли на свою душу, и волнения за королевство — они похвальны, но разрешит их только время… Или случай…
Но Фитиль не уходил. Он сидел, мял пальцами ткань шаровар, а его чертенок метался по плечу, выдавая беспокойство хозяина.
— Вы что-то еще хотите сказать, ваша милость? — устало выдохнул Абесибо.
— Мудрейший, мне стыдно говорить это. Я чувствую, как стыд разрывает меня, но…
— Говорите же!
— Мои друзья в беде, и я не чувствую сил помочь им. Мог бы я попросить у вас на некоторое время немного золота? — краска заволокла лицо брата короля.
— Сколько?
— Всего-навсего пятьдесят золотых.
— Хм… Буду честен, я сам сейчас в нелегком положении из-за решения вашего брата… Кхм… — Абесибо медлил, и, будь Фитиль не так глуп, он бы понял, что следующие слова дались его собеседнику особенно тяжело: — Но что есть мои мелкие заботы и ваши тяготы? Тем более я от всей души желаю вам счастья.
— А что у вас за заботы? — поинтересовался Фитиль, впрочем, сделано это было скорее из уважения. Сейчас юношу интересовал собственный денежный вопрос.
— Вас не должны отягчать наши проблемы, ваша милость. Вы выше этого, — ответил архимаг, оформляя бумагу.
И, получив расписку для получения золота его слугой от секретаря архимага, Фитиль тут же удалился из покоев окрыленным. Хотя бы часть проблем спала с его тощих плеч. Из коридоров донесся счастливый голос кого-то из свиты, для кого так старался брат короля.
Абесибо остался один в своей залитой светом комнате. Он размышлял над тем, как повернутся жернова времени и когда придет конец Элейгии, которая начала гнить с трона. Кто бы на нем ни сидел: дубоум Морнелий или слабовольный Фитиль, — королевству грозит упадок из-за больной плоти рода Молиусов. Кровосмешение остановилось на королеве Наурике, которая влила свежую кровь Идеоранов в пятерых детей. Но возымеет ли это эффект?
Рубиновый ларец из золота отворился — на свет появились труды демонолога, и архимаг склонился над ними в попытке вывести заклинание снятия клейма. Он приготовился корпеть над Хор’Афом до самого утра, как привык, но в дверь снова постучали.
— Отец, это я, Мартиан… — послышался тихий голос из-за двери.
— Входи.
В покои вошел младший сын Абесибо. Он прищурился от яркого света, заливающего покои, и откинул со лба роскошные каштановые локоны. От матери ему досталась редкая и благородная красота. Это и тонкий стан, и приятный овал лица, и янтарные глаза с поволокой, за которые архимаг некогда выбрал себе в жены прелестную Марьи. В нем не было ничего от отца: ни острых черт в лице, ни его настойчивого, дотошного характера, ни пронзительного взгляда, будто разрезающего ножом. Не потрудись Абесибо пристроить его, и Мартиан так бы и остался вечным мирологом при библиотеке — уж больно он был мягок. Иной раз архимаг задавался мыслью: не лучше ли сыну было родиться девицей? И по этой же причине к сыну он испытывал противоречивые чувства. Это было и отвращение, как к самому слабому, добронравному из отпрысков, неспособному карабкаться к власти, выгрызая себе дорогу, и любовь, ибо Абесибо узнавал в его кротком, но верном нраве свою Марьи. Впрочем, отцовской теплоты архимаг никогда не выказывал, поскольку считал это признаком немощи, а потому Мартиан, на деле самый любимый сын, всегда чувствовал себя самым нелюбимым.
Мартиан Наур поклонился отцу.
— Братец Его Величества видел тебя? — жестко спросил Абесибо, подняв голову от свитков.
— Нет, я спрятался за алтарем Прафиалу, отец.
Вспыхнув лицом от пронзительного взгляда отца, который не терпел заминок, Мартиан достал из-под ученой мантии, поскольку был мирологом, запечатанное письмо.
— Отец, — сказал он шепотом. — Можно ли говорить?
— Можно. Здесь стоит барьер.
— Пришел ответ.
— Оттуда? — Абесибо кивнул в сторону юго-запада.
— Да. Со слов посланника они готовы поддержать вас при необходимости.
