Кристиан вскрикнул, но, чувствуя, как хватка немного ослабла, чтобы дать ему сказать, выдавил себя:
– В Донте усыпальница…
– Что за усыпальница?
– Усыпальница моих братьев и сестер. Тех из них, кто не пожелал обрастать плотью и остался в пещерах возле шва… Там, где еще витает дух нашей Матери. Я не вру… Да ты ведь был там. На пороге усыпальницы. Но как ты там оказался? Следовал за тем несчастным, обращенным в обруга и забывшим, как снова принимать человеческий облик? Ведь неспроста тебя выделяют из мутной пелены бытия наши братья младшие, чувствуя на тебе отпечаток первородной Матери…
Филипп обратил внимание, как в темноте блеснули глаза грима-совы. Призрак перелетел с дерева на дерево в сторону тракта, но голова его была повернута к беседующим. Действительно, граф уже не раз замечал после восхождения из пещер, что неразумные гримы, которые бесцельно бродили по миру, будто видели его.
Значит, император сказал правду.
– Почему Донт тебе понадобился именно сейчас?
– Жители Стоохса проводят раскопки… Они добрались до пещер, Филипп. Их не смогут исследовать из-за концентрации неги, но это – потревоженная святыня. Как и для тебя святыня – семья.
Император стоял, дрожал, будто от холода, и говорил напряженно. Приставив к его горлу клинок, Филипп знал, что рискует своей жизнью, что его могут убить, но иначе он поступить был не в силах. Или сейчас, или никогда!
Лезвие снова прижалось к нежной шее.
– Зачем вам нужен Уильям?
– Я не знаю. Мне плевать на рыбачка с Малых Вардцев, – улыбнулся раздраженно Кристиан.
– Врешь.
– А много ли ты знаешь о тайнах своих братьев и сестер старейшинах? Сомневаюсь… Наша жизненная тропа тоже разделилась, Филипп. Кто-то отчаялся и ждет забвения, дремля в усыпальнице. Кто-то до сих пор путешествует, желая познать материю и управлять ей. Кто-то следит за миром и защищает спящих. Я делаю свое дело, а Гаар – свое.
Филипп вспомнил имя божества вампиров и посильнее сдавил мальчика в своих объятьях.
– Гаар? Уж не сказками ли ты меня потчуешь, обманщик?
– Нет… Нет… Пусти, больно…
Кристиан снова начал задыхаться. Корона его свалилась с головы и неслышно упала в мох. Граф ослабил хватку, понимая, что детское тело слишком хрупко. Глотнув спасительного воздуха, Кристиан продолжил:
– Мы долго здесь живем… Еще до того, как большая часть из нас в 101 году перешла Ноэль, мы уже обладали сотней имен и воплощений, в которых были великими героями и королями былого. Харинф, Пацель, о которых ты спрашивал – это воплощения моего брата Того-который-горюет. Но в мире он более известен под именем Гаара. Моей заботой было лишь предупредить его о выписанных для твоих гонцов бумаг, когда они были отправлены обнаружить Зостру. Сам… Сам подумай. Я правлю севером, и мне малоинтересны бесчисленные деяния моих братьев…
– Снова врешь. Тогда почему пропал Горрон де Донталь? Не дури мне голову, он тоже был подставлен твоими трудами.
– Он жив!
– Почему от него до сих пор нет вестей?
– Его задержали. Лишь задержали на юге. С его головы и волоса не упало. Мы к старейшим из вас относимся с почтением.
– Снова ты говоришь туманно! – обозлился Филипп. – Имена! Кто это сделал?
– Прафиал…
И Кристиан невольно хихикнул сквозь боль, когда понял, что его слова заставили графа напрячься.
Ливень стал стихать. С еловых ветвей закапала вода. Застрекотало в ночи множество киабу, будто с интересом наблюдающих за беседой. Прислушавшись к далекому звуку ожесточенной битвы, которая еще продолжалась на тракте, Филипп отчаянно соображал, как могли деяния велисиалов переплетаться с деяниями Праотцов.
– Как твое настоящее имя? – спросил он.
– Братья и сестры зовут меня, как Тот-кто-еще-любит-веселье. А среди людей… Что ж… Зальхтаарторн… Марриас… Ямес…
Филипп побледнел. Однако рука его не дрогнула и тут.
– Ты, верно, сейчас озадачен вопросом, почему я не убил тебя и других старейшин? – шепнул Кристиан, чувствуя напряжение клинка и его хозяина. – Так причина проста… Наша неприязнь к магам, желающим исчерпать магические озера в своих корыстных целях, – общая. Мы пришли из мира Хорр больше двух тысяч лет назад; и обиталище наше было прекрасно и напоминало живой волшебный океан, где ласковые воды Матери обнимали нас отовсюду, лишали страха, голода, холода. Пока Мать не излилась сюда, крича…
– Нега? Ты говоришь о ней, о магии?
– Да. Негой ее назвали шиверу. А магией – поздние народы. Но для нас это прежде всего – Мать. Поэтому мы не любим, когда и так истонченное тело Матери раздражают заклинаниями, срывающимися с человеческих губ. Они рвут ее и терзают, как псы, якобы зовя ее на языке детей, пока она не исчезнет, исполняя их молитвы. Раньше наша Мать была океаном; затем стала бурной рекой, разлившись по новому миру. А теперь она – только разбросанные озерца, между которыми мы бродим, прячась в телах, чтобы не уподобиться гримам.
Дождь промочил насквозь две фигуры посреди ельника. Император дрожал от холода, однако продолжал говорить, а его слова, мягкие и вкрадчивые, пытались проникнуть в сознание графа Тастемара.
