Зарычали мастрийцы, грозя на своем языке смертью. Язвительно отвечали маги, все больше отступая. Яростно переглянулись Дзаба и Абесибо, готовые броситься друг на друга, как псы. Тихо шептались все прочие, выглядывая из коридоров и боясь попасть под руку и пылким гостям из дальнего юга, и такому опасному человеку, как архимаг.
Где-то вдали громыхал караул, которого уже вели к месту будущего кровопролития, чтобы предупредить его.
Однако разрешил ситуацию Илла Ралмантон. Он устремился к спорщикам. Услышав стук трости, и архимаг, и посол обернулись.
– Что здесь происходит? – спросил советник.
Архимаг нервно усмехнулся и сказал:
– Только-только заключив союз, твои мастрийцы уже делают все, чтобы он порушился…
– О чем речь?
– Прошлой ночью по уговору мне должны были прислать демона с юронзийских пустынь. Красноперого инухо. Однако я получил лишь пустой короб. Получив отказ в полной оплате, юронзийцы посмели навести клевету. Клевету, которую различит любой ясномыслящий, ибо не осталось в этом мире больше фениксов.
– Ах. Твой трофей все-таки прибыл.
– Вы знаете о трофее, достопочтенный? – изумился Дзабанайя, для которого подобные слова казались предательством.
– Я знаю, что колдуны из пустынь очень хитры. И мстительны. Тебе ли не знать, Дзаба, что их ненависть к соседу может вылиться в попытку если не развалить союз, который грозит им бедами, так пошатнуть его ложью.
– Так это был феникс? – спросил напряженно Дзабанайя.
– Не уверен.
Слова советника, кажется, остудили враждующие стороны. Острое чувство вот-вот готового разразиться побоища отступило. Руки мастрийцев соскользнули с сабель, а губы магов обмякли. Из-за угла показалась гвардия во главе с Гоголосом, спешащим в Древесный Зал. Однако все закончилось.
Чуть погодя Абесибо Наур и Илла Ралмантон уже шли бок о бок по коридорам, стремящимся в бесконечность, в то время как обеспокоенный посол растворился в противоположной стороне.
– Такие замашки не достойны союза, – сказал архимаг, замедляя шаг, чтобы хромой Илла поспевал за ним.
– Это мастрийцы… У них вера выше короля и всяких союзов… Что же ты хотел, Абесибо, везя подобное существо?
Абесибо смолчал. Лишь позже он тихо добавил:
– Знаю, что дворец кишит множеством твоих шпионов, Илла.
– В делах государственных их всегда слишком мало, чтобы знать все.
– Однако их должно хватить, чтобы выяснить, кто посмел покуситься на привезенный из пустынь ящик. Ящик, который принадлежал мне. В этом участвовал мимик, Илла. Столь дерзкое и наглое нападение могло совершиться только искуснейшим в перевоплощениях мимиком, а наем такого – дорог. Это кто-то из здешних дворцовых неприятелей. Дай хоть намек, кто это…
– Это не из дворца, – качнул головой Илла, ибо он действительно ничего не знал.
Юлиану, который двигался слегка позади, оставалось лишь незаметно улыбнуться, понимая, какую льстивую оценку только что заслужил Момоня. Он жадно слушал каждое слово.
– Бессмертие, Илла… – архимаг не поверил сказанному. Его тяжелый взор лег на советника и не отпускал. – Немногим даже из реликтов дано перерождаться, а те же, кого магия наделила сей способностью, не торопятся являть себя миру. Не зря они улетели еще на заре мира в Красные горы. Они боятся. Боятся не тех фанатичных глупцов, что молятся им, хоть их молитвы и пусты. А нас, Илла… Ты все понимаешь, как и я… Нас объединяет одна цель. Бессмертие надо изучать.
Илла задумался. Он посмотрел на свои обтянутые сухой кожей, как пергаментом, руки. Посмотрел на свои пальцы. Их густо усеивали перстни, цена которых равнялась цене войска. Старика везде обрамляли золото, бархат, парча и драгоценности. Однако обрамляли они не молодое дерево, а старую палку, готовую вот-вот сломаться от собственной немощности.
– Я узнаю… Дам ответ позже… – только и шепнул Илла, нахмурившись.
И советник с архимагом расстались.
Пока до слуха Юлиана донеслись жалобы удаляющегося мага Хоортанара насчет камнеголовых мастрийцев, Илла медленно пошел в канцелярию. Там его ждали письма из провинций о сборе налога со знати. За ним тенью следовал его веномансер, у сердца которого, в кармане пелерины, лежал крохотный феникс.
Поначалу Юлиан думал обратиться к Дзабе, чтобы передать тому птенца. Однако теперь его решение изменилось. Обдумывая поступок Иллы, который не допустил резни, он начал приходить к мысли, что передавать феникса кому бы то ни было – опасно.
Во-первых, столь явное свидетельство вины архимага приведет к открытому противостоянию, которое, как искра в пламя, может обернуться в кровопролитие.
Во-вторых, посол был достойным мастрийцем, сыном своего народа, верным и преданным, и Юлиан втайне восхищался им, как всегда восхищался теми, кто чувствовал себя единым со своим народом. Но в Дзабанайе, грезившем о подвигах великого короля Элго, чувствовались семена честолюбия, которые увидел и воспринял благодушно Илла. Видел их и Юлиан. Не грозит ли фениксу, который еще не может постоять за себя, опасность от столь яростного фанатика? Не сменится ли абесибовская клетка на золотую клетку идолопоклонства?
