– Не перебивай! Я буду иногда тебя навещать, все проверю, понял? – на самом деле Юлиан понимал, что сможет явиться только в лучшем случае через месяц-два. – Уголек послушный – никуда убегать не будет. Сделай ему гнездо, помягче, и расположи где-нибудь в комнате так, чтобы оно было спрятано от глаз. Либо сундук открой и там обустрой среди тканей. Или кровать разверни, и пусть Уголек живет за ней, в углу, рядом с тобой. Если все хорошо сделаешь, то я прощу твой долг.
– Простите долг? – не поверил юноша.
– Да! И метку сниму с тебя маговскую; сможешь идти на все четыре стороны, но только при условии, что выходишь Уголька. Понял?
– Понял… А… А где мне взять деньги на еду? Вы же все забираете, почтенный…
– Вот, держи.
И Юлиан достал из-под пелерины кошель: тугой, набитый серебром. У юноши снова отвисла челюсть, когда он увидел, что в кошеле минимум вдвое большая сумма его долга. Отсчитав с три сотни серебром, веномансер вложил их в руку ошалевшего Момо, у которого внутри нахлынула обида от того, что его мучают и терзают из-за каких-то пары сотен серебряных долга. Чертов упырь, думал он!
Пока Момо быстренько прятал деньги в свой худой и дырявый кошель, Юлиан сел на кровать. Он погладил еще голую головку птенца и начал что-то шептать на незнакомом языке. И хотя мимики, по мнению демонологов, были едва ли не реликтами из-за их удивительной способности обращаться почти мгновенно, но Момо не понял ни слова. Уголек, невероятно важный, кивал, ластился под пальцы веномансера. Он прикрыл фиолетовые веки, открыл клюв, как у ястреба, и тихонько запищал от удовольствия.
–
И Юлиан кинул быстрый взгляд на юношу, который думал, куда б поставить мешок с зерном, чтобы оно не заплесневело из-за сырости.
– Ты все понял насчет кормления? – спросил грозно он.
– Понял-понял. А это… Ну, долго за ним смотреть надо?
– Сколько потребуется.
– А чего это он, почтенный, так странно выглядит? Глазастый… Ой, и зубища-то какие… – Момо разглядел зубы в клюве у птенца. И вспомнил гусей, которые вечно щипали его, когда он выгуливал козочек.
– Тебя не касается. Ладно, мне пора уходить. Но вскорости приду, проверю. И не смей прикладываться к чужим кошелькам.
– Да я ж не прикладываюсь уже!
Юлиан не выдержал и улыбнулся, но не стал рассказывать Момо, что появление феникса – его заслуга. И решил не терзать сегодня юношу по этому поводу, ибо в кои-то веки тот сделал благое дело, сам того не осознавая. Он обсудит с ним это позже. Еще раз погладив лежавшего на топчане Уголька, Юлиан поднялся, но перед тем, как пропасть из комнаты, бросил тревожный взгляд на мальчика и птенца. Что же, это риск, и что выйдет из этой затеи, зависит от того, правильно ли он растолковал натуру Момони.
Ну а Момоня, закрыв дверь за гостем, вдруг обнаружил, что малыш Уголек уже переполз на отрез материи, служащий подушкой. Сложив лапки, он глядел сонным взглядом в окно.
– Эй, мое место! – важно известил юноша. – Тебе сказали спать на полу! Кыш! А то нагадишь еще.
Он попробовал сначала согнать птенца, но тот остался неподвижен и не реагировал ни на хлопки перед его клювом, ни на притопы. Никаких страхов, присущих деревенской живности. Тогда, подумав, Момо решил сам переложить птенца в угол. Но Уголек неожиданно зашипел и укусил его.
– Ай! – и Момо потянул раненый палец в рот, обсосал. – Да ты ж суповой набор! Вот я тебя сейчас!
Однако птенец так и продолжать клацать клювом, но с подушки не слезал. Удивленный агрессией столь малого создания Момо отстал, побродил по комнате, наворачивая круги. Пока, наконец не набрал в глиняную кружку воды.
Он вернулся к топчану, с которого на него искоса поглядывал птенец, и плеснул на того воды. Уголек, мокрый, дернулся, один раз недовольно пискнул, но «гнездо» не покинул. Лишь голову наклонил и зашипел.
– А вот так, гадина пушистая?
И Момо плеснул еще разок, уже больше.
– Кыш! Кыш! – и снова добавил. – Кыш!
