Однако Дзабанайя не растерялся.
– Мои кольчуга и кинжал не для братьев и сестер! – ответил он пламенно и откинул мантию, не стесняясь обнажить защитное облачение. – Моя кольчуга от подлого удара Эгуса, а кинжал для того, чтобы ответить после атаки, и убить врага прямо в сердце! А коль нападут не на меня, а на моих братьев и сестер, почтенный, – и Дзаба сверкнул глазами. – То знай, Хоортанар, что мой кинжал сослужит добрую службу, встав на их защиту. Ибо велика Элейгия, неопалима! Для меня теперь что Элейгия, что Мастри – единый дом!
Пламенные и чистые речи посла, которые для эгусовца Хоортанара содержали скорее угрозу, нашли отклик в сердцах элегиарцев, затронули их душу. Хоортанар же, понимая, что его выпад обернулся против него, нарочито благодарно растекся ответными любезностями, а затем и вовсе встал из-за стола и пропал в полутени угла. Впрочем, глаза его продолжали яростно буравить Дзабанайю, а по губам пробежала победоносная улыбка, которая скрылась от всех прочих.
Под гул одобрения Дзабанайя сел обратно в кресло, подле Иллы Ралмантона. Тот, уже опьяневший, лукаво улыбался.
– Ты, Дзаба, – советник тоже теперь обращался к послу, используя короткое имя, – Умеешь держать нападение и красиво выходить из него, – и тут Илла понизил голос. – Но не стоит так открыто угрожать эгусовцам. Обожди пока притеснять своих неприятелей. Мудрый муж должен уметь выжидать, а не вести себя, как распаленный боем мальчишка.
Дзабанайя кивнул и принял совет и предостережение одновременно. Еще некоторое время он следил за передвижениями Хоортанара, который отчего-то решил обойти все залы и подсаживался к другим магам. А когда его эгусовкий неприятель и вовсе пропал из виду, то мастриец принялся также пылко спорить с Юлианом касаемо «Книги знаков пророка Инабуса из Ашшалы», которую ту на днях ему вернул.
И все же более всего его взор был прикован к принцессе Бадбе, предвосхищая приближающуюся брачную ночь между ней и принцем Флариэлем. Предвосхищая зарождение владыки владык.
Еще с час все пили, ели, кому что положено. С каждым мгновением Илла и Дзабанайя становились все добрее и пьянее, а Юлиан – собраннее и мрачнее. Под мантией, сшитой ему под заказ у того же портного, что обшивал советника, покоился документ. Согласно ему он был теперь Юлианом Ралмантоном – вампиром свободным и принадлежащим к знатному роду.
Слухи разлетались с быстротой птицы. Казалось, виновницей всего этого стала Наурика. Сначала от стола королевской четы отпорхнула одна щебечущая фрейлина, затем вторая, третья, и еще, и еще. И в конце концов к советнику уже стали подходить и поздравлять. Кто-то поднял тост за молодого Ралмантона – и вот все разразились поздравлениями.
После тоста к наследнику семейства Ралмантонов тут же устремились взоры всех красавиц, ибо ничто так не украшает мужчину в глазах женщины, как знатный род и соответствующий знатности огромный кошель. Юлиан усмехался, наблюдая эти жаркие, полные обещаний взгляды и кокетливые ужимки. Как же быстро все меняется. Как ты становишься мил всем вокруг, когда богат. Это напомнило ему Ноэль с его безумной толпой желающих набиться в друзья, когда он только приехал в особняк вместе с Мариэльд де Лилле Адан в 2121 году. Он тогда еще верил в искренность прихлебателей, принимал их, выслушивал, а они кивали, соглашались со всеми его еще тогда скромными замечаниями о жизни.
Сейчас же он наблюдал за подобным с отвращением, хотя и не без спокойного цинизма. Юлиан прекрасно понимал, что даже обаятельный Дзаба уделяет ему столько внимания и выказывает знаки дружбы лишь из-за его близости к советнику. Нельзя не догадаться, что теперь, после усыновления, мастриец станет ему лучшим другом. Что поделать с этим миром?
«Что за мир такой дрянной, полный грязи и лжи. Мне врут. Я вру. Все зиждется на обмане. Но хватит с меня. Достаточно!» – думал Юлиан и сосредоточенно рассматривал пирующих, силясь хотя бы в последний раз отыскать среди них своего «незримого» врага. Однако все вокруг пили, демонстративно выражали свою радость – и, конечно же, он ничего не нашел. Вздохнув, он теперь стал искать благовидного предлога уйти. И предлог представился.
Ни с того ни с сего Латхус, доселе стоящий у стены статуей, вдруг подошел к хозяину и коснулся его плеча рукой. Жест был невероятно наглым, но в шуме и гаме празднества он остался незамеченным.
Илла развернулся. Глаза его стали серьезными. Не говоря ни слова, телохранитель, очертания которого подергивались от заклинания, сидящего в голове, только кивнул и безо всякого разрешения пошел вдоль столов к тихому темному коридору. Коридор этот уводил в гостевые комнаты и к лестнице. Илла, встревоженный, но со взглядом коршуна, подорвался с кресла и ухватился за свою любимую трость. Тут же с его лица испарились и опьянение, и радость. Он исчез следом за наемником, отмахнувшись от всей сопровождавшей его свиты.
Юлиан проводил их взглядом, и что-то в душе его всколыхнулось, забеспокоилось. Видя, как тот тоже поднялся из-за стола, Дзабанайя спросил:
– Куда ты?
– Здесь жарко, не находишь?
