Он проводил королевскую чету взглядом. Затем прошел к развилке, откуда бы попал в анфиладу коридоров, ведущих к саду. Однако вместо того, чтобы повернуть направо, он остановился и внюхался. В воздухе витали цитрусовые духи, столь любимые советником. Шлейф тянулся влево, в глубину коридорных залов, которые шли параллельно большим церемониальным залам. Чувствуя смутное беспокойство, Юлиан последовал за запахом.
Шел он минут с пять, размышляя, зачем советнику потребовалось так далеко отдаляться от всеобщего пиршества. Снова эти уединения с наемниками? Шлейф истончился и пропал. Где-то здесь, в этих комнатах, был Илла. Тогда он подкрался ближе к одной из дверей и вслушался. Внутри раздавались голоса. Скрипело перо по бумаге.
– Когда сообщили? – шепот Иллы.
– Сейчас, хозяин… – голос Латхуса, столь редкий.
В комнате воцарилась тишина. Юлиан слышал, как кто-то что-то написал (боясь подслушивающих камней), затем шелест парчовых одежд, видимо, старик Илла поднялся из кресла, когда ему передали бумагу. Значит, это писал Латхус, но откуда ему знать грамоту? А после этого тишина, прерванная грязной бранью и звуками разрываемого на части пергамента.
«Снова темные дела старика, который умудряется ведать то, что происходит за много миль отсюда. И все это благодаря наемникам. Я был прав, однако жаль, что я так и не проник в разгадку этой тайны», – думал Юлиан. И, желая исполнить данное перед самим собой обещание, он ринулся дальше по коридору, чтобы оттуда выйти в сад к реке.
Если бы он знал, что было в письме, написанном Латхусом, то он бы не шел, а бежал к реке, прочь от опасности, потому что содержание послания содержало в себе слова «Ноэль», «Юлиан де Лилле Адан» и «Старейшина». Но он шел нарочито медленно, запоминая все повороты, вдыхая запах дворца, слушая отдаленный гул голосов и сожалея, что покинул дворец, не выведав ни «незримого» предателя, ни секретов советника.
Близился выход в сад. Вот поворот, который вел к полукруглой двери: толстой, укрепленной железом в несколько слоев – такая выдержит и осаду. У этой двери на лавочке под сильфовским фонарем сидел один из магов, а подле него стоял караул. Юлиан как ни в чем не бывало прошел мимо них и разглядел, что чародей клюет носом, посапывая.
Он сказал страже, что желает прогуляться в саду.
– Только недолго, – отозвался один из охранников.
– Почему?
– Приказ не наводнять сад толпищей. Небезопасно. Как захотите попасть назад, постучитесь три раза. Выглянем в окно двери.
– Хорошо.
И Юлиана выпустили во внутренний сад. Он кинул последний взгляд на мага, который отчего-то решил отдохнуть у караула, прикидываясь пьяным, хотя от него совсем не пахло вином, и вышел. Сзади загремел засов, и дверь захлопнулась.
Попасть в этот сад Отцов возможно было лишь через дворец. С трех сторон он был подперт его башнями и только на северо-востоке упирался обрывом в реку Химей. Сейчас здесь стояла тишина. Над Элегиаром сияла бледная луна, изредка прячась за небольшими, рваными облаками. Дул холодный ветер, но снега не было. И оттого сад был черен, как сама ночь: голые платаны стояли темными сторожами. От железной двери, из которой вышел Юлиан, тянулась выложенная гранитной плиткой дорожка, проходящая под аркадой из лоз.
Дорожку окаймляли каменные колонны. Между колоннами, как и на аллее Праотцов, стояли статуи, только поменьше. Однако это были не боги, хотя и этих чтили и любили – это были чиновники и короли, заслужившие стоять в саду и смотреть глазницами из мрамора на все вокруг. Здесь, среди плеяды великих, после своей смерти желал оказаться и честолюбивый Илла. И Юлиан отчего-то вдруг живо представил, где воздвигнут ему статую в тяжелых парчовых одеждах и с тростью – вот прямо здесь, между шпалерами с бугенвиллиями, рядом с предшественником Чаурсием. Вместо плешивой бороды каменному советнику сделают бороду роскошную, с завитушками, а вместо злого и сосредоточенного выражения лица – благодетельное, словно его обладатель всю жизнь положил на помощь беднякам.
Юлиан вдохнул холодный воздух. Это отрезвило его от дворцовой праздности, и он зашагал куда бодрее. Он шел вдоль башни Ученого Приюта, нависшей над ним. Башня была черной, окна в ней тоже были черны, и только на четвертом этаже из окон лился свет – там проходил Консилиум. «Прощай, Габелий», – подумал северянин, поднимая голову и разглядывая каменные уступы с окнами, за которыми должен сидеть старик-маг.
Наконец, дорожка вывела к обрыву. Из-под тени деревьев Юлиан ступил на открытую площадку, огороженную мраморными перилами. Опершись о перила, он склонил голову и разглядел, как внизу спокойно течет великая река Химей. Луна играла на ее зеркальной глади. Еще некоторое время Юлиан любовался красотой этого вида.
