В лотке среди фруктов Момо увидел красное, наливное яблочко и вдруг подумал, что Барбая с радостью съест его, кусая своими белоснежными зубками. Поковырявшись в пустых карманах, юноша достал несчастный один бронзовичок и уже собрался было позвать торговца, который как раз снимал корзину желтых, как лист по осени, груш с мула, но тут услышал за спиной шевеление.
– Илловское отродье! – кто-то крикнул сзади, укрытый капюшоном.
– Сдохни, паскуда! – зашипел второй.
А потом блеск кинжала, который успел заметить краем глаза Момо. И острая боль. Один незнакомец в сером плаще схватил его за шею, потянул на себя, пока другой быстрыми движениями вспарывал удар за ударом бок юноши, который был в облике Юлиана. Тот истошно закричал, чувствуя вспышки огня в теле, и задергался, пытаясь отбиться длинными, но слабыми руками.
Люд с криками разбежался в стороны. Где-то сбоку из проулка вынырнула длинная фигура. Завязалась борьба. И под вопли всех Момо почувствовал, как пальцы его, приложенные туда, где били ножом, в правый бок, залило ручьями крови. Мир перевернулся – и вот он уже лежал, дрожа от боли, на разбросанных яблоках, которые с глухим стуком упали из корзины на землю.
А потом кто-то подхватил его, и сквозь затухающую пелену юноша увидел склонившееся лицо Юлиана. Тот поднял его, как ребенка, на руки и понес в тень проулков. Сзади кричала толпа. Спешила стража. Перед глазами стояло голубое, весеннее небо, проносились крыши, балконы с вывешенным бельем, цветы, которые оплетали старые каменные, глиняные дома, готовые развалиться от одного земляного толчка…
Момо полуприкрыл глаза, ничего не понимая – все плыло вокруг него как в тумане и одновременно было невообразимо-резким. Он обмяк, чувствуя, как из ослабших пальцев выпало колечко, то самое, которое он уготовил Барбае, отказывая себе в вине и хорошей еде, чтобы купить его.
А потом трель щеглов у желоба… Старый, доходный дом. Скрип двери от налегшего плечом Юлиана… Тьма, полупрозрачная… Когда глаза все видят, но одновременно и слепы. До боли знакомая кровать, сорванная одежда, срезанные лоскуты шаровар, алых уже от крови, а не красителя.
Он его ругал – Момо это точно помнит. Губы его что-то зло шептали, бранили мимика самыми грязными на свете словами, называли влюбленным болваном, но глаза его были встревоженными.
Юноша смотрел сквозь все это, на глиняный потолок, угасая и возвращаясь к родному облику. Уже нескладный мальчик лежал на низком топчане. Травы. Кровь. Склонившееся полное лицо женщины. Где-то он ее уже видел.
Потом лихорадка. Бред. Там, на берегу реки, развешивала корзину с мокрыми, тяжелыми вещами Барбая. Улыбалась так, как светит солнце – тепло, по-доброму. И снова запах трав. Это луг так пахнет у воды? И тишина, полная тьма.
Он проснулся, когда его коснулся приятный холод. Момо приоткрыл глаза, перед которыми еще колыхался туман. А когда его взгляд прояснился, то он увидел перед собой лицо пожилой травницы – соседки. Эта дородная, с висячей складкой на шее женщина окунала тряпочку в глиняную мисочку с прохладной водой и прикладывала ее ко лбу больного. Руки у нее были шершавые, как щетка.
– А, проснулся, молодчик, – сказала она.
Во рту была неприятная сухость, и Момо попытался что-то спросить, но слова вязли у него в глотке. Травница все поняла и дала испить ему из старой кружки. В комнате стоял спертый запах из трав, пота и грязи. С осунувшегося лица юноши смахнули клок пакли.
– Вот же тебя пырнули так пырнули, – защебетала травница. – Но, дай то бог, Прафиал поберег тебя и отвел смерть.
– Что? Где? – шепнул Момо, ничего не понимая.
– Ты пей. И молчи больше! – еще больше затараторила женщина. – На твое счастье, молодчик, быстро тебя твой дядька донес сюда. И руки ж у него какие умелые, золотые – кровь быстро остановил. Это ж, поди-ка, было за два дня до оборотнецкого празднества. Те, как зверье, глотку драли всю ночь. А ты не слышал. Без сознания лежал, как убитый. Я-то думала, что все, так и отдашь Химейесу душу в его день, но выжил. И дядька-то твой оставил мазь из чаги. Дорогая она, ой дорогая, дитятко, ибо этот гриб у нас не растет, но дыры зарастать стали, как на глазах. Видать, дядьке-то ты нужен, раз расщедрился так.
– А вы…
– А меня он позвал, – ответила едва ли не скороговоркой травница. – Толковал мне, мол, поди-ка, спешит он. Все в окно глядел, волновался. Будто ищут его что ли. Я все думала, что он хам неотесанный, вон, пройдет мимо меня, бывало, в алых штанцах, как и у тебя были, и не поздоровается. И морду воротит. А в этот раз, видать, помощь ему нужна была. Серьезный такой был и заплатил хорошо. Не узнать…
И травница, которую звали Карцеллия, все болтала и болтала без умолку. А Момо молчал, пребывая в состоянии сильной слабости, когда даже голову повернуть – уже целое дело. Он вдруг вспомнил, что шел к Барбае, и дернулся. А кольцо, кольцо-то где? Выходит, что пока он здесь лежал, возлюбленная его так и не встретилась с ним?
– А дней, тетушка, дней… Сколько их прошло?
