Мало-помалу они разговорились. Чернопятов спрашивал, сколько в табуне кобылиц, что стоят теперь овцы «рамбулье», поинтересовался, много ли доходу дает имение. Яшка отвечал уклончиво, говорил, что только начинает хозяйство «в этих краях» и, пока оно не поставлено, не хотел бы хвалиться.
— Я еще посмотрю, а то, может быть, продам все, если толку не будет, — равнодушно говорил он, хотя думал совсем о другом. — Затраты сделал немалые, а весна что-то сухая.
Чернопятов пожурил его за ненужную расточительность и стал дружески наставлять, как надо вести дело, попутно рассказывая, как сам ведет свое хозяйство. Яшка слушал его, не пропуская ни одного слова, часто переспрашивал то, что его больше интересовало, а чтобы Чернопятов не понял тайных его мыслей, спорил с ним и подзадоривал.
Отделавшись наконец от помещика, Яшка вернулся на полевой участок, где работники уже принялись за обед, усердно наполняя желудки вареной и жареной говядиной и угощаясь водкой. Держался он просто, сам подливал водку в стаканы и чашки своих соседей, отпускал злые остроты по адресу помещиков и недавнего гостя — Чернопятова, и это подкупало людей. Но вот один из батраков подсел к нему ближе и неожиданно сказал:
— Хороший ты человек, хозяин, а только плату положил, хоть бы и мне, скажем, маловатую.
Наступило неловкое молчание. Яшка не ожидал такого, но сообразил, как поступить, и, достав серебряный рубль, отдал его батраку.
— Это для начала. Будешь хорошо работать, в обиде не останешься.
Батрак взял рубль, повертел его в руках и весело взглянул на своих товарищей:
— Вот он, отец наш! Мало — кормит наших детишек, так он еще и награду нам, братцы!
— Кто еще хорошо работал, Спиридон? — обратился Яшка к старшему рабочему.
Спиридон назвал человек семь, попавшихся на глаза, и Яшка приказал Андрею выдать всем по три рубля наградных. Потом достал золотую пятерку и сказал громко, чтобы все слышали:
— А это тебе, Спиридон, за то, что по-хозяйски дело вел. Будем живы до осени, бог даст, телку получишь.
Поблагодарив всех за работу, Яшка вскочил на рысака и погнал на почту.
А ночью скорый поезд мчал его на юг и с каждой верстой приближал к родной Кундрючевке.
В Кундрючевке было тревожно. Весь хутор только и говорил о порке Алены.
Тревожно было и на душе у Нефеда Мироныча. Всю ночь он не сомкнул глаза, опасаясь, как бы Алена не сделала чего над собой. Лишь утром, убедившись, что с нею все благополучно, он вышел во двор, и в это время сиделец из правления принес письмо от Яшки. Нефед Мироныч тотчас оповестил об этом бабку и Дарью Ивановну и постучал в дверь горенки Алены.
— Дочка, выйди сюда, — ласково попросил он. — От Яшки письмо, а я плохо разбираю по-писанному.
Спустя немного времени Алена вышла из горенки — измученная, почерневшая, с опухшими глазами и искусанными синими губами. Дарья Ивановна посмотрела на нее и беззвучно заплакала.
— Сгубил дочь, сгубил, ирод проклятый, свое дите, — шептала она, оправляя платье на Алене.
Нефед Мироныч кинул на нее лютый взгляд, но ничего не сказал. Тяжело опустившись на скамейку, он расставил толстые, обутые в сапоги ноги, погладил небольшую бороду и приготовился слушать. Лицо его и мясистая шея были красны, брови нахмурились. «Сгубил дочь… Сама она сгубила себя, характером своим», — оправдывался он перед совестью.
Алена разорвала конверт и увидела отдельную записку. Неясной надеждой мелькнула догадка: «Мне. Это мне записка». Торопливо прочитав ее, она закрыла глаза и так просидела несколько секунд, взволнованная смелыми словами брата и его поддержкой. Потом открыла глаза — большие, темные, — улыбнулась и посмотрела на мать, как бы говоря: «Маманя, родная, кончились теперь наши мучения».
Дарья Ивановна фартуком утерла глаза и незаметно перекрестилась.
Алена стала читать письмо вслух:
— «Я заплачу», главное дело. «Пришлю своего человека», — забубнил Нефед Мироныч. — Что ж, отец дал тебе не-на одну Зорьку и Верного… Ну, а чем же он занят так день и ночь? — хмуро скосил он глаза на Алену. — Ничего и не пишет?
— Ничего.
