— Неправда, ты понимаешь, по письму видно было. Читай Ленина, и тебе станут еще ясней наши задачи. Народники теперь конченные люди. Ленин изобличил их как людей, тормозящих развитие нашего революционного движения. А вот с экономистами нам предстоит упорная борьба. Эти люди тянут рабочее движение назад, проповедуют отсталые методы борьбы.
— Недавно Ряшин читал нам газету «Рабочая мысль». Там говорится, что борьба за экономическое положение рабочих и стачки — «главный девиз рабочего движения». Я не знаю, что такое «девиз», но мне помнится, что Лука Матвеич говорил: главное сегодня для рабочего класса — борьба за политические права. Я так и сказал Ряшину. Ну, он заявил мне, что если, мол, я много понимаю, то могу уйти из кружка. Как думаешь, не собрать ли нам другой кружок?
Чургин усмехнулся. Недавно Леон еще не знал, что такое рабочее движение, а вот говорит уже как старый кружковец. И Чургин одобрительно сказал:
— Ты прав, с Ряшиным вам придется скоро расстаться, в частности тебе и Ольге… если она там останется после твоей женитьбы, — добавил Чургин и спросил: — Кстати, она знает, что ты женишься?
Леон не ожидал такого оборота разговора и смущенно, с перхотой ответил:
— Знает. Да она ей без интереса, Ольге, моя женитьба.
— Но Ольга относится к тебе самому, по-моему, с большим интересом… Впрочем, это дело твое. Давай кончать нашу беседу, — сказал Чургин сухим, каким-то чужим голосом и продолжал — Вот что я хочу тебе сказать на прощанье: что бы с тобой ни случилось, назад возврата нет. Вперед и вперед — вот твой путь. Я говорю это потому, что батя наш начнет теперь такие планы жизни строить, в связи с приданым твоей жены, что голова кругом пойдет. Пусть его, без этого он жить не может. Но Алена может пойти за ним и тебя может попытаться совлечь с твоего пути. Нам же с тобой, брат, членам партии, надо свое дело делать.
Леон невольно вспомнил свою жизнь здесь, в этом хуторе. Мог ли он раньше, несколько лет тому назад, когда Чургин звал его на шахту, думать о том, что он, Леонтий Дорохов, станет членом великой революционной партии, главной задачей которой является борьба за счастье простого народа? И вот он стал членом этой партии, о которой здесь, на хуторе, и понятия не имел. И он сурово ответил:
— Да, тут, на хуторе, я действительно когда-то думал только о своем счастье. Тогда я дальше своего двора ничего не видел. Не тот я теперь стал. Вы, политические люди, открыли мне глаза на жизнь, и я понял, что без счастья всего народа нет и моего счастья. Счастье же Загорулькиных — это кровь и пот народа, а не мое счастье. И что бы там со мной ни случилось, кидаться из стороны в сторону я не буду, а буду стоять на своем до гробовой доски. Так я сказал Луке Матвеичу и так говорю тебе. И мне просто обидно слушать твое предупреждение о батиных планах. Для всех простых людей я бы составил сейчас план хорошей жизни и за него подымал народ — вот про что я теперь думаю. Но, — развел он руками, — трудно мне будет без тебя, Илья. Трудно и читать, и разбираться во всем, и даже думать, если хочешь. Мало я еще знаю, мало учен.
Чургин усмехнулся. Приятно ему было слушать такие речи Леона, и тотчас же на память пришли иные разговоры с ним на хуторе, когда Леон не решался покидать дом. И Чургин ободряюще сказал:
— Да, брат, хорошие у тебя думы — про счастье народа. Но ты зря преуменьшаешь свои силы. Ты хорошо грамотен, читать будешь больше, в этом мы тебе поможем, и постепенно мир будет открываться перед тобой во всем своем хитросплетении, как открывался мне, скажем. И путь, по которому ты решил идти, станет еще более ясным. Путь революции.
Чургин встал, и Леон встал и расправил плечи.
— Эх, Илья! — сверкая глазами, возбужденно заговорил Леон. — Если бы ты знал, сколько в душе моей сейчас силы! Сто пудов — нет, гору каменную взвали сейчас мне на плечи — и ничего, не упаду и пойду, не спотыкаясь. Тесно мне как-то становится, брат. Понимаешь, силе тесно.
Чургин выпрямился, поправил фуражку и почему-то взглянул вверх, где в дыре, в крыше клуни, виднелось звездное небо, будто боялся, что головой достанет до этой дыры и подымет клуню.
Так они и стояли несколько мгновений — высокие, прямые, могучие русские рабочие люди, и действительно казалось, что вот они поведут плечами, подымут еще немного свои головы — и раздвинется соломенное это сооружение, посыплется, как труха, а они шагнут через нее и пойдут, пойдут своей дорогой, как два великана, и от их тяжких шагов загудит земля.
— Да, брат, я понимаю тебя, — ответил наконец Чургин, — силу эту твою. Береги ее. Она нужна будет партии, И, как говорится, боже тебя упаси растрачивать эту силу на всякие пустяки, в том числе и на то, чтобы противостоять всяким соблазнам Загорулькиных. Кстати, никто из них, и Алена также, не должны знать о твоей подпольной деятельности… Пошли.
Они крупно шагнули через порог клуни.
Звезды дружно высыпали на небе и мерцали разноцветными огоньками.
В лицо им дул мягкий степной ветер.
