— Ну, как оно там дела на заводе, Илья Гаврилович, не слыхали?
Чургин посмотрел на него, подумал: «Вот она, крестьянская душа. Никак не найдет пристанища в жизни. А все из-за того, что хочет быть самостоятельным хозяином». И спросил:
— Совсем распрощались с заводом, Артемыч?.. Что-то вы зашатались, как я погляжу.
Степан горько усмехнулся и, не поднимая глаз, отвечал:
— А я давно шатаюсь, Гаврилыч… Теперь вот опять к земле потянуло, невмоготу там стало, на заводе. Да, по совести сказать, я и не могу жить так: тебя бьют, а ты терпи, — про Леона говорю, про жизнь рабочую.
— Да-а, — задумчиво проговорил Игнат Сысоич. — Значит, куда ты ни тикай, а от судьбы все одно не убежать. — И неожиданно заключил: — Зря ты, Степан, приехал сюда. На заводе, как ни говори, все ж таки ты всегда промежду своих, мастеровых, товарищей. А тут все в кулаке у Нефадея да атамана. Прижмут так, аж сок из тебя идет, как из сыра под каменьями… Так-то. Зря, говорю, прибыл.
— Верная речь, папаша, — улыбнулся Чургин, — Прямо мои слова сказали.
— Знамо дело, не свои. Я тоже, сынок, подучился там у вас кой-чему.
Степан опустил голову и тяжело вздохнул.
— Не знаю. Не знаю, братцы, как и быть! И там худо, и тут радости нет, — уныло проговорил он.
Чургин задумался. «Что ему, этому мятущемуся человеку посоветовать? Возвращаться на завод — вряд ли он послушает сейчас, после такой расправы казаков с рабочими. Приниматься за хозяйство — все равно это временное дело, и рано или поздно он бросит его, — мысленно рассуждал он и вспомнил Егора Дубова — Тот не такой. Тот сразу повернул, и хоть остался крестьянином, но в душе у него от прежнего Егора уже почти ничего теперь нет, совсем другим человеком стал». И совсем неожиданно для Степана и Игната Сысоича он ответил:
— Оставайтесь здесь, Степан Артемьевич, коль душе того хочется, а там видно будет. По-моему, вы просто испугались того, что произошло в Югоринске. Но… я не обвиняю вас. Не все могут перенести это. Вы не можете пока что.
Степану хотелось сказать: «Неправда, я могу перенести», но он вспомнил о жене, о детях и промолчал.
Два месяца пробыла Алена у Чургиных и за два месяца ничего нового о Леоне не узнала. На третий месяц она сама поехала в губернский город. В тюрьму, на свидание с Леоном, ее не пустили, но Поляков заверил ее, что адвокаты и он сам постараются сделать все, чтобы Леон и его друзья не оказались в Сибири.
Алена поехала к Яшке, просила, чтобы он вмешался в дело, но Яшка дал ей денег и отказался что-либо предпринять. Тогда Алена вернулась на хутор. Игнат Сысоич выслушал ее тягостный рассказ о мытарствах и вместе с ней отправился в губернский город, потом в Новочеркасск, к Ульяне Владимировне, да уж больше и не расставался с Аленой Так длилось шесть месяцев. Алена разъезжала по городам, тратила Яшкины деньги на взятки чиновникам, но ничего изменить не могла и вернулась домой, в Югоринск, измученная, отчаявшаяся в том, что к ней вернется Леон.
В эти тяжелые дни к ней пришла Ольга. Алена некоторое время смотрела на нее, как на привидение. Ольга была такая же, как и раньше, только исхудавшая и как бы подросшая. И Алена бросилась к ней в объятия.
— Оля, родимая, хоть ты живой возвернулася! — со слезами на глазах проговорила она, и Ольга вдруг стала для нее самым близким человеком.
Ольга рассказала, что Леон первоначально был присужден к высылке, как и Ткаченко, и Ряшин, потом второй суд приговорил его и Ткаченко к одному году и трем месяцам тюрьмы, а Ряшина — к одному году.
— А меня к шести месяцам, так что я здорово пересидела. Может, в другой раз зачтут, — шутливо закончила она.
Алена подсчитала: через три месяца Леон должен быть дома. И лицо ее засветилось радостью. В приливе нахлынувших чувств она порывисто обняла Ольгу и поцеловала.
— Ты вернула мне жизнь… Спасибо тебе, Оля! — взволнованно сказала она.
С этого дня Алена резко изменилась. Она целые дни проводила с Ольгой, оставляла ее ночевать у себя, потом предложила переселиться к ней. Ольга согласилась и сказала:
— А знаешь что, Алена, давай вместе работать на заводе. Я уже говорила про тебя с инженером Рюминым.
Алена заколебалась: деньги у нее, правда, еще были, но сидеть целыми днями одной и думать о Леоне — слишком мучительно…
Вскоре Ольга пошла к Рюмину и договорилась о работе для себя и Алены.
По вызолоченной солнцем стерне быстро бежал огнистый рысак. Перебирая перевязанными белыми тонкими ногами, он косил злые, с синевой, глаза на кожаные наглазники, кусал, удила и старался выбросить их языком, то и дело наклонял голову, пытаясь ослабить вожжи, но они были в крепких руках, и рысак, раздувая белые ноздри, шел как по линейке, а из-под копыт его поднималась и плыла в воздухе горячая, рыжая пыль.
На дрожках, поставив ноги на скобы, сидел Яшка, хмуро смотрел из-под лакированного козырька картуза то в одну сторону, то в другую.
