Чургин смотрел на него, невысокого, кряжистого, в сапогах и черной паре, и улыбался. «Только что такой спокойный был и уже зажегся… Доживешь ли ты, старина, до тех счастливых дней, ради которых отдаешь всего себя? А надо бы дожить…» — думал он, следя глазами за Лукой Матвеичем. Большой человеческой любовью любил он этого человека, своего учителя.
А Лука Матвеич стоял посредине комнаты, говоря, взмахивал рукой и, казалось, не листовку диктовал и не в кабинете инженера находился, а стоял на площади перед народом и бросал слова, полные жгучей ненависти и страсти:
— …Но не запугать нас самодержавию! Не сломить волю пролетариата к борьбе за свое освобождение. Настанет час, и рабочий класс подымет свою мускулистую руку, сбросит с себя ярмо деспотизма и насилия и превратит Россию тюрем и виселиц, мрака и голода в страну свободы и передовой демократии, благосостояния трудящихся и культуры… Товарищи, становитесь под красное знамя свободы — знамя Российской социал-демократической рабочей партии!
Лука Матвеич помолчал и, взглянув на часы, сказал:
— Ну, вот и все! Действуйте, Леонид Константиныч. И обязательно крупным и жирным шрифтом внизу наберите «Югоринский комитет РСДРП». Лучше — полностью…
На следующий день Чургин хотел поручить Степану расклеить листовки на заводе, но узнал, что он уехал в Кундрючевку. «Так! Значит, струсил казак», — решил он и поручил расклейку листовок деду Струкову и Даниле Подгорному. Потом вместе с ними перенес литературу и типографию к Даниле Подгорному на мельницу.
А через несколько часов на хутор, где жил Степан, нагрянула полиция.
Чургин задумался: «Кто выследил типографию, если она находилась за пять верст от города?» Больно становилось от догадки, что Степан Вострокнутов, с целью заслужить возвращение на хутор, мог пойти на такой шаг. Чургин мало знал людей на заводе.
Перед отъездом домой Чургин зашел навестить Алену. Она лежала в постели с закрытыми глазами, бледная, осунувшаяся. Изредка она тяжело приподымала тяжелые, темные веки, поворачивала голову к стоявшей подле кровати люльке и слабым голосом спрашивала:
— Живой?
— Живой, дочка, живой.
— Спи, спи, дочка! Сын все время спит, — успокаивали ее Марья и Дарья Ивановна, и обе вновь подходили к люльке и щупали, не остыли ли отруби, которыми был обложен ребенок.
Алена опять закрывала глаза, и тогда еще темнее казались окаймлявшие их большие круги, и еще белее становилось лицо, будто ни одной кровинки не было в нем.
Тяжело дались Алене эти последние дни. Потрясенная неожиданным появлением казаков, схвативших Леона во дворе, плача, она сначала просила их отпустить мужа, уверяла, что он ни в чем не виноват, потом стала грозить братом и наконец вцепилась в грудь уряднику и с отчаянием выкрикнула:
— Да ты человек или камень? Я тоже казачка, отец вон казак, брат казак. Неужели у тебя нет сердца, нет детей и ты не видишь, что не нынче завтра я буду матерью? Отпустите его — говорю вам! — неистово трясла она урядника, но тот только громко сопел носом, все еще не отдышавшись от борьбы с Леоном во дворе, и отвечал:
— Не имею права. Понимаешь? Прав я не имею на это.
Леон смотрел на Алену, и слезы горечи и обиды подступали к горлу. Чувствуя, что его крепко держат за руки, он уже не пытался вырваться, а только говорил:
— Алена, не унижайся. Не унижайся перед палачами.
Алена обвила его шею руками и зарыдала.
— Не буду, я не буду, Лева! Но куда ж они уводят тебя, сокол мой ясный, жизнь моя? У нас же дите скоро будет…
Нефед Мироныч и Игнат Сысоич и так и этак уговаривали урядника освободить Леона, предлагали деньги, но урядник взял сто рублей и за это составил лишь ничего не говорящий протокол обыска, а все, что нашел, вернул Алене и велел сжечь.
С этого часа жизнь Алены потеряла смысл. Возле нее не было больше Леона, и вернется ли он — неизвестно. Она порывалась бежать за ним, рвала на себе волосы, и Игнат Сысоич с Дементьевной с трудом удерживали ее. Наконец она в изнеможении повалилась на кровать и больше не вставала. Вскоре у нее начались родовые схватки.
Три дня продолжались они, и три дня Алена металась в постели, проклиная судьбу, власти и жизнь свою. А на четвертый день приглашенные Чургиным врачи едва спасли ей жизнь.
Сейчас обессиленная, обескровленная, Алена едва дышала. Все поблекло в ее глазах, и ничто ее не интересовало. Ребенок лишь один только и был ей спасительным утешением, и она не могла насмотреться на люльку, где он лежал, не могла дождаться, когда его опять дадут ей и она почувствует прикосновение его слабого тельца и станет кормить его грудью. «Лева! Лева! Сын же у нас! А тебя нет, и, может, мы тебя не увидим», — безгласно шептали ее тонкие, побелевшие губы.
В таком положении ее застал Чургин, пришедший с новым врачом из города. Врач осмотрел Алену и громко сказал:
— Самое опасное позади. Но дела плохи. Покой и питание — главные лекарства.
В это время Дарья Ивановна хотела положить ребенка к Алене, чтобы покормить его, и тут увидела, что он был мертв.
Алена поняла, что случилось, испуганно поднялась с постели.
