— Умер?! — с ужасом, широко раскрыв глаза, крикнула она и выхватила трупик из рук матери. Судорожно прижав его к себе, она безумным взглядом повела по комнате, потом раскрыла пеленки и некоторое время молча смотрела на тельце сына.
— Умер…
Чургин переглянулся с врачом, и тот впрыснул ей сильную дозу морфия.
Нефед Мироныч не хотел, чтобы на хуторе знали, почему приехала дочь, а зятя нет, и велел говорить на стороне, что Алена заболела и приехала на поправку. Все на хуторе знали Леона, и никто не верил Нефеду Миронычу.
Не верил и Семен, работник Загорулькиных. Он понял, что С Леоном что-то приключилось, и как-то вечером пришел к Дороховым расспросить, в чем дело.
Игнат Сысоич под большим секретом сообщил ему об аресте Леона, и Семен задумался. Чем это занимается Леон, что в тюрьму попал?
Вскоре он встретил Степана Вострокнутова, и тот кое-что рассказал о событиях в Югоринске. С этого дня Семен в разговорах с близкими друзьями-батраками, работавшими у атамана, у отца Акима и у монопольщика, неизменно говорил:
— За народ наш Левка пошел. Пора и нам мозгами начинать шевелить. Вот только не знаю, что бы это такое сделать.
Вскоре на хутор приехали Чургины, чтобы увезти Алену к себе. Нефед Мироныч поблагодарил их и заявил:
— Это мое дите, и я никуда не пущу Алену, сват, не в обиду будь сказано. А за хлопоты благодарим от души.
Чургин посмотрел на Алену, как бы спрашивая: «Ну, а ты?» Алена опустила глаза и ничего не ответила.
Нефед Мироныч относился теперь к Чургину не так, как прежде. На Чургине была форменная тужурка с голубыми кантами и блестящими бронзовыми пуговицами, да и для Алены он сделал столько, сколько никто другой. Но чувствовал Нефед Мироныч: не может быть, чтобы Чургин, хотя он и вышел теперь в люди прочно, ничего не знал о «крамольницких» делах Леона, и по-простецки спросил:
— Скажи, сват, по-свойски, напрямки: вся жизнь Леона будет такая, какая сейчас есть? Чи он одумается? Чи, может, своего добьется там, на заводе, и успокоится, и семью будет чтить, как другие, как ты, к примеру? Я сколько знаю вас — вы всегда вместе и вместе с Варей, а Аленка, не успела обвенчаться, все одна и одна. И на Леона сразу все шишки посыпались. Ну, не без того, чтобы его не рассчитали когда, — он парень горячий, но такое, — понизил он голос, — чтобы до тюрьмы довело? Как хочешь, сват, а это в моей голове не укладывается.
Разговор этот происходил за стаканом чаю, в присутствии Алены, и Чургин не знал, как ответить. Алена знала о Леоне больше, чем ее отец, — не проговорится ли она? Но она молчала, и Чургин, вскинув брови, ответил:
— Видите ли, сват, мы с Леоном слишком разные люди…
— Это конечно. У тебя на картузе золотые молоточки, в инженеры вышел, а Леон — рабочий, — согласился Нефед Мироныч и добавил: — А по-моему, и он мог бы такие молоточки нацепить на картуз, возьмись он за ум.
— Это не так легко, сват, — с готовностью поддержал этот разговор Чургин. — Я работаю на шахте с малых лет и знаю ее, как свои пять пальцев. Да и шахта — дело попроще, чем завод. Стать заводским инженером — дело трудное и долгое.
— А кто ему велел шахту бросать? Ну и работал бы, изучал дело… А теперь… Эх, не хочется даже говорить! — досадливо махнул рукой Нефед Мироныч.
Алена неожиданно сказала:
— Бросьте вы, батя, толковать про это. Не от Левы зависит стать инженером или нет.
— А от кого же?
— От властей.
— От властей все, дочка, зависит — это не ответ. От головы, скажи: это другое дело.
— Ну, у Левы в голове побольше, чем у других. За ним весь народ идет.
Чургин еле приметно улыбнулся, а Нефед Мироныч рассердился:
— Народ за ним идет! Да мне наплевать на то, кто за кем ходит! Мне надо, чтоб он с тобой ходил, с женой, вот как сват Илья, как другие. А она — «народ»… Народ ходит на воле, а он — сидит. Очень это мне по душе, аж некуда! В печенках она у меня, эта ходьба его и жизнь ваша такая.
Алена вздохнула, спросила у Вари:
— Вы когда уезжаете?
— Завтра.
— Я поеду с вами, — сказала Алена.
Нефед Мироныч вытаращил на нее глаза.
— Ты… от своих родителей поедешь к чужим людям надоедать? Никуда ты не поедешь, — ни на рудник, ни на завод, пропади они пропадом! — сказал он, ерзая на стуле.
— Не к чужим, сват, а к своим людям, — заметил Чургин. — Вы обижаете нас такими словами…
Нефед Мироныч положил в стакан. сахару и зазвенел ложечкой.
Это было днем. А вечером к Дороховым опять пришел Семен и попросил Игната Сысоича вызвать из хаты Чургина.
Чургин знал со слов Леона о Семене и спросил его:
— А много вас?
— Четверо пока. Может, Степан пристанет. Он мне все рассказал.
— Хорошо. Я не могу говорить со всеми. Пока твои друзья не должны знать, что ты виделся со мной. Приходи утром, потолкуем, а сейчас позови мне Степана.
Семен, немолодой уже, коренастый, зашагал через двор Дороховых к соседу, а Чургин вернулся в хату.
Степан пришел к Дороховым садами, чтобы не видели хуторские. Он исхудал за это время, отпустил бороду и усы и казался не то больным, не то придавленным тяжелым горем. Поздоровавшись, он сел на табурет, несмело обратился к Чургину:
