— А, оставьте, Илья Гаврилович, эти либеральные разговоры, — махнул рукой Стародуб. — Мы с вами много имеем свободы или политических прав? Да что там — мы! Сам хозяин рудника, и тот, кроме шахты и денег, ничего не имеет. А вы говорите о народе. Я не одобряю драконовских мер, которые применяют власти к рабочим, но я не вижу смысла тешить себя иллюзиями. Ни вы, ни я не можем дать рабочим ни свободы, ни прав. В наших силах дать им заработать денег на жизнь, и за это мы должны требовать от них работы и добычи угля. Не будут они давать уголь, нечем будет жить и им, и нам с вами.
Чургину не хотелось продолжать принявший такой оборот разговор. Но он не мог оставить без ответа слова Стародуба.
— Вы не правы, Николай Емельяныч, — мягко заметил он. — Жить только для себя — это слишком мало для человека. И как бы вы ни хотели, а вне общественной жизни вы пребывать не сможете. Впрочем, одно то, что вы читаете газеты, говорит против ваших слов.
Стародуб набил трубку табаком и, пыхнув сладковатым дымом, тихо сказал:
— Не согласен я с вами в одном единственном, Илья Гаврилович: вы работаете штейгером, тогда как вам надо быть политическим деятелем. И не верю я, что вы только штейгер и только слышали о демонстрации… Ну, бог с вами. Идите занимайтесь своими делами, я вмешиваться не буду. Но если когда-нибудь угля не будет, я вмешаюсь, честно говорю.
Чургин встал, расправил плечи и спокойно ответил:
— Вы торопитесь предупредить события, Николай Емельяныч. Но вы правы: может случиться, что угля некоторое время у нас не будет. Однако это сущая мелочь. Может случиться, что у нас не будет большего: старой России. Кто там сделает это — мы с вами не знаем. Думаю, что шахтеры не будут стоять в стороне. В этом случае я не рекомендую вам «вмешиваться», Николай Емельяныч. Вы человек умный и понимаете, что повернуть колесо истории вспять нельзя, бессмысленно. Оно может раздавить вас, а этого, по совести говоря, я бы не хотел… Желаю всех благ, — поклонился он и пошел, медлительный, тяжелый, и пол заскрипел под его ногами.
Стародуб положил трубку на стол, отвалился к спинке резного кресла и задумался. Да, может случиться, что угля некоторое время не будет. Ну, а если прежней России не станет, тогда что? «А быть может, это будет и лучше — новая демократическая Россия?» — впервые спросил себя Стародуб.
По пути домой Чургин зашел к доктору Симелову. Доктор только что вернулся из Харькова, куда ездил, чтобы пригласить знакомых адвокатов для защиты Луки Матвеича. Он встретил Чургина с радостью, дружески обнял его.
— Слыхал, слыхал, дорогой Илья! Такой демонстрации, силищи такой не видели здесь никогда… Поздравляю.
— Было бы еще внушительнее, если бы кое-кто не ставил палки в колеса. От трех шахт не пришло ни одного человека. Там было объявлено, что демонстрация отменена ввиду опасности расстрела ее, — в городе, мол, много войска.
— Вероятно, Загородный струсил, рулевой меньшинства?
— Загородный и какой-то из Петербурга тут воду мутят.
— Ай-я-яй! Ну, а у нас тоже делается черт знает что. Правда, наш съезд высказался против слияния с «Союзом освобождения», но некоторые земцы явно хотят породниться с Петром Струве.
— Петрункевич или Струве, не все ли равно? В стране вот-вот вспыхнет революция, а вы, земцы, все еще выступаете с верноподданническими адресами. Право же, между вами и «освобожденцами» нет существенной разницы.
— Ну, это — ты перегнул. Наоборот, мы все больше будем расходиться с ними. Мы ближе к вам, они — к самодержавию.
— Вы — это ты и либерально настроенные буржуа и помещики. В такой компании я не хотел бы видеть тебя…
— А я рассчитывал на вашу поддержку.
— Мы поддерживаем вас, но когда же вы заговорите более решительным языком?
— Но ведь Петрункевича и других земцев выслали не за робкие речи! Ведь самодержавие душит нас не меньше, чем вас! — воскликнул Симелов.
— Положим, меньше… Ну, расскажи, что предсказывают Луке твои юристы?
Ничего утешительного Симелов сообщить не мог. По словам харьковских адвокатов, Луке Матвеичу угрожала по меньшей мере высылка.
От Симелова Чургин вышел расстроенный.
На бульваре ему встретилась Оксана. Спрятав руки в муфту, она шла быстро, прямо держа голову, а увидев Чургина, остановилась.
— Вот не ожидала!.. А я хотела к вам идти, да замерзла — страсть. Проводи меня, Илюша: мне надо поговорить с тобой.
Чургин взял ее под руку:
— Интересное что-нибудь? Рассказывай.
— Ты знаешь инженера Рюмина из Югоринска?
Чургин незаметно оглянулся, ответил:
— Знаю. А что?
Оксана замялась, но продолжала:
— Как ты его находишь? Он объяснился мне.
— Гм… Это действительно интересно, — усмехнулся Чургин. — Серьезно объяснился?
— Совершенно серьезно. Я ему ничего не ответила, но одного моего слова было бы достаточно, чтобы он тут же сделал мне предложение.
— А ну, давай посидим немного, вот лавочка свободная, — весело предложил Чургин, но Оксана отказалась.
— Я совсем окоченела, — сказала она. — Пойдем ко мне. Кстати, я теперь живу на новой квартире.
