Больше Леон дома не появлялся и перешел на нелегальное положение. Трудно это было — целыми днями сидеть в землянке и ничего не делать, но уезжать из Югоринска ему не хотелось и нельзя было. Чургин прислал с Варей письмо, сообщил, что Поляков тайно создал губернскую фракцию меньшинства, что Загородный за агитацию против демонстрации выведен из комитета, и советовал Леону действовать со всей решительностью.
И тогда на заседании комитета Ряшин и Кулагин были исключены из членов комитета за раскольническую деятельность в организации. Но они заявили, что такому решению не подчинятся. Больше того: они потребовали кооптировать в члены комитета вместо Ольги представителя меньшинства.
Леон через Варю сообщил обо всем Чургину и попросил его вернуть Ольгу в Югоринск.
— Так и скажи, — наказывал он сестре, — это безобразие, в такое время уезжать отсюда. Нам сейчас дорог каждый человек, а она — пятый член комитета.
Алена делала вид, что не обращает внимания на их разговор, а у самой на уме было: «Нет, Лева, дружок мой: тебе я больше не верю. Ольга тебе нужна не только для политики.
И теперь я поняла все». Об этом она и сказала Варе, когда они ушли от Леона. Но Варя успокоила ее:
— Зря ты, Алена, так думаешь. Ольга никогда не пойдет на то, чего ты боишься. Она — хорошая и чистая девушка.
Алене стало неловко, и она виновато сказала:
— Я верю тебе. Ничего не говори Ольге.
— Хорошо… А ты больше помогай Леону. Ему сейчас тяжело, оттого он и злится.
— Я и так записки ношу. А вчера листки разбрасывала с Ермолаичем.
— Ты?
— Да, я.
Варя обняла ее и сказала:
— Давно пора, Аленушка.
По снежной целине к хутору мчался заяц. За ним, вытянувшись в струну, огромными прыжками бежали гончие собаки. Вдали, прижавшись к лошадям и размахивая плетками, во весь галоп скакали всадники, и ветер доносил их возбужденные голоса:
— Ату-у-у!.. Ату-у-у…
Заяц перемахнул через изгородь, а вслед за ним ее перепрыгнула свора собак и взмыленный золотистый дончак в седле.
— Не уйдешь, мошенник! — злорадствовал Яшка.
Зайцу действительно негде было укрыться, и он бежал уже по хуторским огородам.
Вот он достиг высокой стены. За стеной были тополя, чернели сады, и Яшке показалось: еще один прыжок — и заяц уйдет.
«Уйдет! Ушел, черт косой», — мысленно выругался он. Но обессиленный зверек юркнул в сторону, к другой стене, и тут в углу его настигла желтая, на длинных белых ногах собака. Заяц пискнул детски резким голосом и затих, Яшка осадил лошадь, спрыгнул с седла и всем телом навалился на свою жёртву. Поймав зайца за ноги, он достал из-за голенища нож, рукояткой ударил по белой мордочке зайца и поднял за ноги.
— Старик! Ушлый был! — улыбаясь, сказал Яшка подъехавшему Андрею.
Из носа, изо рта зайца текла кровь, пятная снег яркими брызгами.
На дороге, в переулке, стояли мужики, слышались голоса:
— В акурат в тупик загнал беднягу.
…Дома Яшку поджидали помещики Френин и Чернопятов. Сидя в гостиной, за ломберным столиком у кафельной печи, они рассеянно переставляли на шахматной доске фигуры, посматривали на большие, в рост человека, часы и то и дело позевывали, прикрывая рты белыми руками.
Френин через каждые пять минут покрикивал:
— Устя! Не видать там Якова Нефедовича?
Горничная Устя в который раз отвечала «нет», и Френин опять продолжал переставлять на доске фигуры.
— Шах, — густым басом произнес тучный, вспотевший Чернопятов и ладонями слегка ударил снизу вверх по своим пышным усам.
— Устя-я! Подай нам, милая, по стаканчику чаю. Да рому налей по рюмочке.
— Шах, я сказал, — повторил Чернопятов.
— Ах, шах? А я и не вижу, — рассеянно сказал Френин, почесав за ухом, и защитил короля ферзем.
— Обменяться хотите?
— А это ваше дело.
Устя принесла чай в фарфоровых чашечках, поставила на столик узкие рюмки и глиняный флакончик с ромом.
— Не видать там Якова Нефедовича? — опять спросил Френин.
— Нет.
— Мат, — тем же голосом произнес Чернопятов и взял свою чашечку.
Френин долго смотрел на доску и думал, потом переставил ферзя на другое поле и отвалился к спинке кресла.
— Ходите, горячий какой!
Чернопятов взглянул на доску и ухмыльнулся:
— Вы что, двумя ферзями играете? Вы же моим ферзем заслонились.
— Разве? — удивился Френин. — Виноват… Но мата я все же не признаю. Сейчас чайку выпью и разберусь… Впрочем, эта игра на меня сон нагоняет, давайте лучше о чем-нибудь поговорим.
Френин выпил две рюмки подряд, запил их чаем и заговорил веселее:
— На политическую тему давайте побеседуем. Я люблю беседовать на политические темы, когда немного выпью.
— Я не люблю вмешиваться в политику, — сказал Чернопятов.
Френин достал черную табакерку палехской работы, взял щепотку табаку и поднес ее к носу.
— А я люблю… Вот, например, Куропаткин поехал на фронт. Как, вы думаете, встретит его Алексеев? Или вот августейший наш… апчхи!.. предоставил право политическим ссыльным поступать в армию рядовыми. Как вы думаете, дураки они или умные, ссыльные эти?
— Не знаю и знать не желаю, какие они, политические. Я знаю, что они должны сидеть.
