Оксана снимала две меблированные комнаты недалеко от центра города, с телефоном, с электрическим освещением. Чургин мельком взглянул на белоснежную горничную, вошел в просторную гостиную и остановился, осматривая роскошную обстановку: небольшой круглый стол под голубой бархатной скатертью, мягкие кресла, дорогие картины на стенах, рояль, большие часы, книжный шкаф, столик с большой фарфоровой вазой, голубой ковер на полу «Последние деньги тратит ведь на это… Эх, Оксана, Оксана!» — с горечью подумал он и насмешливо произнес:
— Райский уголок. И сколько тебе это стоит?
— Мама это и дядя стараются, — небрежно бросила Оксана и торопливо вышла.
— Добрый у тебя дядя, — сказал Чургин, думая: «А не Яков ли это старается? Дал денег Ульяне Владимировне, а сам до поры до времени остался в стороне».
Он встал, подошел к книжному шкафу. Там, за толстым стеклом, вделанным в медные фигурные переплеты, блестя позолотой корешков, стояли тома энциклопедии Брокгауза, Врем, Шекспир, Толстой, Вольтер, Пушкин, Дидро… Чургин даже не прикоснулся ни к одной из книг и, подойдя к открытому роялю, легко ударил по басовым клавишам. Низкий звон струн тяжко пошел по гостиной и слился с боем часов.
Чургин вернулся к креслу, сел в него и закурил. Досадно ему было и на Оксану, и на себя. Ну какая, в самом деле из этой избалованной роскошью, привыкшей к легкой жизни Оксаны может выйти революционерка? А он еще думал приобщить ее к подпольной работе.
Через несколько минут Оксана вбежала в гостиную и бойко сказала:
— Скучаешь? Сейчас чайком согреемся.
Она была одета в темнозеленое шерстяное платье, с крахмальным воротничком, лицо ее горело румянцем. Тонкая, подвижная и легкая, она скорее порхала по комнате, чем ходила, и Чургин не мог не обратить внимания на ее красоту. Оксана, казалось, сама хотела подчеркнуть: «Смотри, не правда ли, я изящная?»
— Ты когда-нибудь будешь стареть? — спросил Чургин.
— С ума ты сошел? Да мне еще нет и двадцати пяти, — рассмеялась Оксана.
— А-а… Можно подумать, что тебе нет и семнадцати.
Оксана не поняла его мысли и сочла это за комплимент.
Вскоре горничная принесла чай, варенье, торт. Оксана положила Чургину на тарелочку торта, налила чаю в маленькую фарфоровую чашечку и тогда лишь спросила, будто только сейчас поняла его слова:
— Ты хотел сказать, что во мне еще много девического?
— Детского.
— Я положу тебе малины, хочешь? Это от простуды помогает. Я очень озябла и хочу пить с малиной.
— Я, когда озябну, предпочитаю другое питье. Впрочем, положи.
— Тогда я дам тебе вина. Хочешь? — спросила Оксана и позвала горничную, но потом вскочила с места и убежала из комнаты. Через минуту она вернулась с бутылкой мадеры в руках.
Некоторое время пили чай молча. Оксане не терпелось узнать мнение Чургина о предложении Рюмина, и она ждала его вопросов.
— Я хотел бы серьезно поговорить с тобой… — начал Чургин.
— Давай поговорим, — с готовностью подхватила Оксана, но Чургин неожиданно для нее сказал:
— …Об этом новоиспеченном помещике. Нельзя ведь любить двоих.
— Ах, ты вон о чем, — разочарованно проговорила Оксана, стараясь уклониться от неприятного разговора. — В другой раз об этом…
Чургин поставил свою чашечку на стол, пригладил небольшие усы и, поднявшись с кресла, сказал:
— В другой раз, милая, я, кажется, к тебе не зайду. Не хотел бы быть обязанным твоему новочеркасскому окружению, генералам или помещикам всяким, — жестко добавил он.
— Илья, ну что это за речи такие? И причем здесь Яков?
— А при том, что мне кажется, это его рук дело — вся эта роскошь. Только выполнено все это руками Ульяны Владимировны.
— Не может этого быть! Мама не позволит, — неуверенно возразила Оксана.
Чургин медленно прошелся по ковру. Он мог бы уничтожить Оксану одной-двумя фразами, но что изменится от этого? «Ничего. Бросится в объятия Яшки демонстративно», — подумал он. Подойдя к ней, он обнял ее за плечи и медленно повел в глубину гостиной.
Они сели на тахту и долго сидели молча.
— Побеседуем откровенно, милая, — сказал наконец Чургин. — Говори все, что у тебя есть на душе.
Оксана опустила голову. Что ему ответить, Чургину, зятю, замечательному человеку и другу? Сказать, что она несчастна, — он высмеет ее. Сказать, что она не в силах заставить себя забыть Якова, — он этому не поверит. Поделиться с ним всем, всем и ничего не утаивать, — о, это слишком тяжкий разговор, и она не хотела, чтобы такой человек, как Чургин, знал о ее горе, о ее душевной опустошенности… И Оксана решила не говорить ничего.
— Я прошу тебя, Илюша, оставим этот разговор, — повторила она. — Я сама не знаю, что у меня за отношения с Яковом.
Чургин строго, испытующе посмотрел на нее.
— Не знаешь? Тогда вот что, сестра: немедленно — слышишь? — немедленно рви все отношения с этим… прохвостом. Иначе ты погибла.
Оксана вскочила на ноги, точно ужаленная, сверкнула глазами, и у нее непроизвольно вырвалось:
— Погибла?.. То, чего ты боишься, уже случилось!
Слезы выступили у нее на Глазах, нервно дернулись губы, и все поплыло, как в тумане. Она пошатнулась, схватилась рукой за угол книжного шкафа.
