Яшка шел по дороге. В ряд с дорогой юлил неглубокий овражек. По обочинам его зеленела трава, желтели одуванчики, на дне, по высушенной солнцем, рассыпчатой земле ползали жуки и красные козявки. Недалеко, часто взмахивая крыльями, над овражком парил кобчик. Вот он, хищно изогнувшись, упал на землю, но тотчас взлетел и повис в воздухе, шевеля крыльями. Яшка свистнул и спрыгнул в овражек. Там, на отвесной боковине его, вцепившись в землю, притаился крот. Услышав шум, он торопливо стал карабкаться вверх, но земля под его лапками осыпалась, и он не мог подняться. Яшка тронул его рукоятью плетки, но крот не упал, а вцепился в рукоять острыми, желтыми зубами…
— О, да ты сердитый, оказывается! — усмехнулся Яшка и, сковырнув крота на дно овражка, хотел поймать его, но зверек укусил его за палец. — Зверь, я жизнь тебе спас! — крикнул Яшка и хотел ударить его ногой, да раздумал, схватил за шею и поднял кверху.
Зверек вздрагивал в его руках, показывал зубы, а-.Яшка деловито рассматривав его пепельно-серый пушистый мех и гладил его жесткой ладонью. Наконец он опустил крота на землю и сказал наставительно:
— Иди и лезь в землю, а то здесь тебя быстро слопают.
Крот исчез в траве, она зашевелилась и расступилась перед ним, а потом сомкнулась и замерла.
Яшка постоял немного, посмотрел на траву, на овражек.
Смешной казалась ему злость этого маленького зверька: «Слепой, такой крошечный, а сердитый. Тоже жить хочет. Что же говорить о человеке?» — подумал он.
Над степью опускался вечер. В сумерках его зажигались огни. Далеко-далеко густо лаяли сторожевые собаки, слышалось блеяние овец, ржание лошадей.
Степь дышала весенней прохладой, отовсюду шли сладостные запахи трав и цветов, и от них еще легче и мягче становился воздух и, как вино, лился в грудь и наполнял ее бодрящими хмельными соками.
Яшка оглянулся. Никого не было вокруг. Один он стоял среди этой необъятной степи, да огни костров светились на горизонте. Яшка думал: ну, вот он и достиг богатства. Нет ему равных в округе. А ведь только шесть лет прошло, как он приехал сюда на пустое место. Кто и где добивался такого в шесть лет? Мало таких. А ему не было еще и тридцати… И Яшка вздохнул. Нет, не радовало его богатство. Жизнь его, молодая, полная сил и рвения, попрежнему оставалась одинокой и пустой, а душа все больше наполнялась мучительным томлением и грустью. Знал он: не прельщает Оксану его богатство, не разделяет она его, Яшкиной, радости и захочет ли еще разделить с ним свою жизнь? На рождестве он договорился с Ульяной Владимировной о помолвке с Оксаной, но Оксана и не отклонила, и не приняла его предложения и продолжала учительствовать в Александровске. Она даже согласилась переехать в роскошно отделанную и обставленную на его деньги квартиру, однако решительно настояла на том, чтобы свадьба была отложена на год. Почему?
Впереди показался курган. Яшка медленно взошел на него, сумрачным взглядом уставился вдаль.
На кургане мягко шелестел ковыль, в темной степи дрожали и светились костры — далекие, теплые огни жизни…
Домой Яшка пришел невеселый. Он не стал обедать, не захотел разговарить[6] с Андреем, отказался ехать к окружному атаману, куда был приглашен на вечер. Затворившись в кабинете, он выпил за столом бутылку вина, открыл вторую, но он не любил и не умел пить и, отодвинув бутылку, сел в глубокое кресло и задумался. Ничто его сейчас не интересовало, и сама жизнь его казалась ему сейчас бессмысленной. Из нее вдруг исчезло все, что влекло его, что вселяло в него бодрость, уверенность, силу. До сих пор он верил, что живет во имя своего счастья, видел его наяву и почти осязал. Сегодня он понял, что счастья у него нет.
И Яшка впервые спросил себя: что же такое счастье? Какое оно в конце концов, если и ум, и красота не оно: сила, положение в обществе, слава — тоже не оно; деньги, богатство — тоже не оно, это неуловимое, непонятное и неподатливое счастье?
— Все — не оно! Все, даже деньги, даже богатство! — с отчаянием воскликнул Яшка и, встав, расстегнул пиджак.
В гостиной послышались легкие шаги, и в кабинет вошла Ветрова. Вошла радостная, изящная, в дорогом платье и изумленно остановилась на пороге, глядя то на Яшку, всклокоченного, запыленного, грязного, то на бутылки.
— Что… с вами, Яков? — подавив смущение, спросила она, и на красивом лице ее отразился испуг.
Яшка посмотрел на нее через плечо. В глазах у него мутилось, предметы кружились по кабинету друг за другом и пол шатался.
— Садитесь, — бросил он хмуро.
— А вы тем временем приведете себя в порядок? — спросила Ветрова.
— Нет, я не могу… привести себя в порядок, — с трудом проговорил Яшка, продолжая стоять спиной к гостье.
— Потому, что вы пьяны?
Ветрова улыбнулась, покачала головой и, взяв из портсигара на столике папиросу, закурила и села в кресло.
Яшка повернул к ней красивое, злое лицо и тупо смотрел то на нее, то на папиросу. Он знал, зачем она приехала, и ему хотелось шагнуть к ней и вышвырнуть ее вон вместе с папиросой и с креслом, но она была дочерью Френина, и он с нескрываемой досадой спросил:
