Наместник царя на Дальнем Востоке адмирал Алексеев, встав во главе русской армии и флота, пытался наказать самураев за этот разбойничий набег. После потопления трех японских шаланд с балластом он восторженно доносил в Петербург, что крейсер «Ретвизан» покрыл себя неувядаемой славой.
Основываясь, видно, на этом, «Петербургский курьер», захлебываясь от восторга, сообщил читателям:
«Исход войны заранее обеспечен, потому что японская сухопутная армия при самом большом напряжении военных сил Японии не может идти в сравнение с русской армией, которая может быть сосредоточена в любой части Дальнего Востока, в каком угодно количестве в каждый данный момент».
Николай Второй назначил главнокомандующим Маньчжурской армией военного министра генерала Куропаткина. Но месяц спустя японская армия фельдмаршала Оямы разбила войска генерала Куропаткина при Тюреньчене, захватила три четверти русской артиллерии и, перейдя реку Ялу, устремилась вглубь Маньчжурии. Генерал Куропаткин тем временем гостил в Мукдене у китайского губернатора. Узнав о новом поражении, он телеграфировал в Петербург протест против того, что-де адмирал Алексеев навязывает свои планы ведения войны в противовес его, Куропаткина, планам.
«Московские ведомости» объяснили это новое поражение царизма тем, что отход русских войск от Ялу был якобы предрешен уже давно и составлял «одно из частных явлений общего плана действий».
Однако от этой лжи русским солдатам не было лучше. Бросаемые своими офицерами, безоружные, неподготовленные, они отступали и гибли.
А тем временем в стране с неудержимой силой нарастала революция, и каждое новое поражение самодержавия на фронте было ее победой. Революция приближалась неудержимо. Народ начинал понимать истинный смысл войны и не хотел быть пушечным мясом. Он хотел свободы и хлеба.
Именно об этом и говорил ЦК РСДРП в первомайском листке:
«…Наш народ нищает и мрет от голода у себя дома, — а его втянули в разорительную и бессмысленную войну из-за чужих новых земель… лежащих за тысячи верст. Наш народ страдает от политического рабства, — а его втянули в войну за порабощение новых народов. Наш народ требует переделки внутренних политических порядков, — а его внимание отвлекают громом пушек на другом краю света…»
Леон читал листовку ЦК, сидя в тени кустарников, возле речки. На скатерти перед ним было пиво, тарань, редис, но никто из сидевших вокруг рабочих ничего не пил и не ел, — все слушали затаив дыхание.
«…Старая Россия умирает. На ее место идет свободная Россия. Темные силы, которые охраняли царское самодержавие, гибнут. Но только сознательный, только организованный пролетариат в состоянии нанести смертельный удар этим темным силам…
Пусть праздник Первого мая привлечет к нам тысячи новых борцов и удвоит наши силы в великой борьбе за свободу всего народа, за освобождение всех трудящихся от гнета капитала!
Да здравствует восьмичасовой рабочий день!
Да здравствует международная революционная социал-демократия!
Долой преступное и разбойническое царское самодержавие!»
На берегу речки, в тени под деревьями, проводили беседы другие агитаторы. Возле них сидели и полулежали рабочие, на газетах и скатертях было пиво, котлеты, кое-где на кострах жарили картошку, под деревьями дымили пузатые самовары. Молодые люди катались на лодках, пели песни и играли на гармошках.
То была маевка югоринцев. Рабочие стекались на нее с утра, одиночками и парами, празднично одетые, торжественные, с кошелками и кухонными принадлежностями в руках, с удочками и бреднями на плечах.
Ткаченко недавно вышел из тюрьмы и сидел на скале с молодежью. Неподалеку ребята играли с девчатами в горелки, но все то и дело посматривали по сторонам и ни одного прохожего не пропускали к речке, чтобы не узнать, кто он и куда идет. Когда вдали показался околоточный Карпов, Ткаченко взмахнул белым платком, и тотчас же берега речки огласились звуками гармошек, песнями и веселым праздничным шумом.
Карпов подошел к Ткаченко, глянул вниз с обрыва, спросил:
— Что это за ярмарка там?
Ткаченко тоже посмотрел вниз и равнодушно ответил:
— Гуляют, должно.
— «Должно»… И больше ты ничего не знаешь? — хитровато подмигнул Карпов.
Ткаченко взял околоточного под руку, подвел к разостланной на траве скатерти и предложил:
— Выпьем, Иван Иваныч?
Карпов не заставил упрашивать себя, взял стакан с водкой и сказал:
— Подойди-ка шумни там, внизу, чтоб не дюже горланили. В моем околотке должно быть тихо.
— Так они просто разговаривают.
— А я тебе говорю, иди! Я не слышал, о чем они разговаривают, и не видел, где они сидят, понятно? — подмигнул Карпов и, расправив темные усы, опорожнил стакан.
Ткаченко послал к речке парня, а Карпов, наколов вилкой кружок колбасы, повертел его перед глазами, оглянулся по сторонам и сказал:
— Передай Дорохову — в полиции его дело того… — сделал он вразумительный жест.
Ткаченко не особенно верил Карпову, но налил ему еще стакан водки и как бы между прочим сказал:
— Дорохова тут нет.
