— Мимеографом вы можете пользоваться. Но… скажи мне, Леон, почему вы считаете, что террор вредное средство в политической борьбе? Ведь мы, социалисты-революционеры, практики и не рассматриваем террор как единственное средство в борьбе с самодержавием, а сочетаем его с работой в массах. Мне кажется, что твоя листовка с критикой террора вовсе не к нам относится, а скорее может быть адресована к прошлому, к народовольцам, скажем. Мы говорим: «Мы зовем к террору не вместо работы в массах, а именно для этой самой работы и одновременно с нею».
Леон вспомнил одну из прокламаций социалистов-революционеров, слова из которой привел Овсянников, и ответил:
— Но вы говорите и другое, Виталий: что время, когда-де пролетариат поднимется на борьбу против самодержавия, еще не так скоро наступит. И вы считаете необходимым действовать в одиночку, без масс, без народа.
— Но после убийства полицмейстера в мою группу пришло десять человек — это первое, и второе — в борьбе наметился определенный сдвиг и подъем духа у граждан.
— Десять человек, которые пришли к тебе, это, конечно, успех, — усмехнулся Леон. — К нам, например, на демонстрацию пришло около трех тысяч человек, да горожан шло в ряд с нами не менее тысячи. И вышли они на улицу, хорошо зная, что никто из нас ни в какой полицейский чин стрелять не будет. Но придет время, они тоже будут стрелять по самодержавию — все, всей массой. А твой выстрел, конечно, дело геройское, но в этом случае героем останешься один ты, а масса бездействует.
— Да, но вы еще ни разу не стреляли, а в тюрьме уже сидит сорок человек, и если бы казаки подоспели, вас просто расстреляли бы всех. Другое дело террористы — о, нас не так легко взять! Против массы царь имеет войска, против организаций — полицию или шпиков, а против одиночек-террористов ничего.
— Вот именно. Ты сказал все. Значит, масса жди, а я буду геройски стрелять. Вот и вся ваша теория. Но до сих пор такие храбрые стрелки ничего к революционному движению не прибавили и не прибавят. Мы тоже за насилие и за террор, но мы за насилие массы над самодержавием, за террор революционного пролетариата против сил реакции. Это, конечно, труднее, чем убийство какого-нибудь жандарма, но мы будем готовить пролетариат именно к такому насилию, то есть к революции, к вооруженному восстанию.
Овсянников молча простился с Леоном и снова зашагал по комнате. Ему было ясно, что Леон высказал мысли своих вождей-теоретиков, но удивительно было то, что Леон-практик, рабочий, обличал терроризм с глубоким сознанием своей правоты. И Овсянников задумался о судьбах своей группы. А быть может, партийные верхи социалистов-революционеров действительно отстали от жизни и проповедуют старые, отжившие формы борьбы?
Дня через два Овсянников пришел на квартиру к своему новому кружковцу и застал у него группу рабочих. Они читали напечатанное Югоринским комитетом обращение ЦК РСДРП по поводу войны. Руководил сходкой дед Струков. Водрузив очки на широкий красный нос, он медленно, негромко читал листовку и то и дело добавлял к прочитанному свои пояснения:
— «Богатства русской буржуазии созданы обнищанием и разорением русских рабочих, и вот, чтобы увеличить еще более эти богатства, рабочие должны теперь своею кровью добиваться того, чтобы русская буржуазия могла беспрепятственно покорять и кабалить работника китайского и корейского…» Вот, язви их, зачем они гонят туда народ! Торговать им надо, товары свои продавать, а рабочий народ мало того, что жрать ему нечего и что он в лохмотьях тут ходит, должен еще класть за это свои головы. — Он посмотрел на вошедшего Овсянникова и, с важностью погладив серебристую бородку, спросил: правильно дед Струков толкует дело, Виталий, понятно?
— Мне понятно, а им не знаю, — кивнул Овсянников на рабочих.
— Им? Им с малых лет все понятно, что оно и к чему. Понятно, ребята, о чем я говорю? — спросил дед Струков, посмотрев на слушателей поверх своих железных очков маленькими шустрыми глазами.
— Понятно. Чего там! Давай читай дальше, — послышались со всех сторон голоса.
— Тогда слушайте дальше про правительство царское. То я про купцов говорил, а теперь про царя и его помощников скажу… — И дед Струков, разгладив рукой лежавший перед ним листок, продолжал читать.
Овсянников смотрел на его курносое, озабоченное лицо, на двигавшуюся за каждым его словом аккуратную бородку и проникался уважением к этому пожилому, видавшему жизнь человеку и его степенному, немного хриповатому голосу, даже к его манере держаться просто и уверенно, будто он говорил об обычных заводских делах. «Вот она „работа с массами“, сизифов труд», — пренебрежительно подумал он и вышел.
Когда японские миноносцы приблизились к Порт-Артуру, их приняли за свои корабли и условно спросили: «Это вы, дядя Ваня?» Но в ответ раздались взрывы на русских кораблях.
