Подгорный достал старый, потертый в карманах черный кисет, медленно начал делать козью ножку и хмуро проговорил:
— Читай сначала.
Леон еще раз прочитал обращение и задумался. В конце листка было сказано: «Просьба перепечатать». Где и как это сделать?
Данила Подгорный чадил козьей ножкой и думал о своем. Провожая сына на Дальний Восток, он верил, что сын его едет защищать отечество, и поэтому наказывал ему: «Воюй так, как воевали отцы и деды наши с французами и турком». А вот послушал, что говорится о войне в этом листке, и досада взяла за эти свои слова. «За что воевать? За купцов и фабрикантов, выходит, за их барыши? Вот как все хитро делается на свете», — подумал он и спросил:
— Но царь, царь, неужели он лиходей своему народу?
В словах его были и горечь, и сомнение, и обида.
Леон отвлекся от своих мыслей, ответил:
— Ты так спрашиваешь, Данила Григорьевич, будто царь вынянчил тебя на своих руках… Без воли царя в России камень с места не сдвинется.
— Выходит, царь, купец, фабрикант, помещик — одна компания или партия, как вы говорите?
— Выходит, так. Партия-то у них у каждого своя, да играют все в одну дудку.
— Та-ак… А эта партия что про войну пишет? — кивнул Подгорный на лежавшую на столе листовку.
— Это рабочая партия, Данила Григорьевич. Она ни на какие другие партии не похожа, потому что она борется за рабочих, за крестьян, за то, чтобы вся земля была отобрана у помещиков и поделена между крестьянами и чтобы ты вольно жил на той земле и сам управлял своей жизнью.
Данила Подгорный не стал больше расспрашивать. Слишком неожиданно было то, что услышал он в этот вечер от Леона, и он скорее почувствовал, чем понял, правду, горькую, как полынь, и ему даже страшно стало, что он только теперь услышал о ней.
Он встал, крупный, кряжистый, с одеревеневшими от работы руками, и услышал слова листовки, словно Леон еще раз их повторил:
«Кто сеет ветер, тот пожнет бурю!»
Поздно вечером Леон пошел к Овсянникову на новую квартиру.
После своего террористического акта Овсянников выпустил прокламацию, в которой говорилось, что полицмейстер убит по решению боевой группы социалистов-революционеров, и заявлялось, что такая же судьба постигнет каждого, кто будет глумиться над народом. В городе, на заводе заговорили о террористах, что они готовят еще на кого-то выстрел, а новый полицмейстер окружил себя тайными агентами.
Овсянников был доволен: после убийства полицмейстера о социалистах-революционерах сразу узнали все. Но он не обольщался успехом. Он понимал, что югоринский полицмейстер — это в сущности очень маленькая фигура, и думал об акте более значительном.
Леон застал его расхаживающим по комнате и дымившим папиросой.
— Здоров, герой! — шутливо поздоровался Леон. — У тебя что, сходка была — накурено сильно?
— Нет, думаю… — ответил Овсянников и, помолчав немного, пояснил: — Царь, говорят, в скором времени приезжает на Дон. Но его ухлопать намного труднее, чем какую-то полицейскую шавку. Без центра такое дело не осилить.
Леон сел на стул и, усмехнувшись, сказал:
— Что ж, большим кораблям — большое и плавание. Мы люди незаметные, безвестные и мечтаем о вещах более скромных… Дай мне мимеограф, нам надо срочно один документ размножить.
— Против моей группы?
— Против твоей группы мы от руки напишем.
— Ну, конечно! Мы не достойны вашего внимания, — с обидой в голосе произнес Овсянников и сердито продолжал: — Ну и черт с вами! Пишите, воюйте с мельницами, донкихотствуйте, а я буду стрелять. Я буду стрелять! — отчетливо повторил он.
— Стреляй, стреляй. Может, после твоей стрельбы власти вернут нам типографию, выпустят арестованных, отзовут казаков, а царь, может, испугается и сам уйдет в отставку.
Овсянников раздраженно швырнул папиросу в печку.
— Вы даже не считаете достойным внимания мой выстрел по самодержавию. Как же: «Терроризм — отвлечение масс от революционной борьбы…» Схоластики!
— К сожалению, ты не прав. Ты выстрелил один раз, а нам теперь придется сколько раз выступать на сходках, чтобы рассеять туман, который ты напустил своим выстрелом?
Овсянников рассмеялся.
— Черт возьми, ты начинаешь острить! Оксана так не умеет.
— Оксана ничего не умеет.
— Зато она хорошо умеет отличать толстую мошну от пустого студенческого кармана.
— Ты дашь мне мимеограф? Право, я не хочу отнимать у тебя время. Разрабатывай уж план убийства царя, а у нас другие дела есть.
Леон встал, намереваясь уходить. Овсянников задержал его. Убежденным, самоуверенным и резким противником казался ему Леон, но тем интереснее было поговорить с ним серьезно.
Овсянников заговорил серьезным тоном:
