— Плеханов окончательно изменил нам, все новые члены ЦК примиренчески настроены к меньшинству. ЦК не только признал законными действия меньшинства, но и запретил агитацию за созыв третьего съезда. А товарищ Ленин вынужден был отойти от руководства работой ЦК. Понимаешь, что это значит? — коротко рассказав о своей поездке, обратился к Леону Лука Матвеич.
— Товарищ Ленин вышел из ЦК? — спросил пораженный Леон.
— Отошел от руководства деятельностью ЦК.
Леон сурово сдвинул черные брови и медленно прошелся по комнате. Что же теперь будет? Понимал он очень хорошо, что теперь будут делать меньшевики и сколько сил новых потребуется для борьбы с их раскольнической деятельностью.
Обернувшись к столу, у которого он сидел, Лука Матвеич взял листок с напечатанным текстом решения ЦК и продолжал:
— Надо было кончать с ними, меками и всякими примиренцами, как советовал Кавказский союзный комитет. А теперь… Да они теперь отбросят организацию на несколько лет назад, к кружковщине и неразберихе. — Он пробежал глазами текст и бросил листок на стол. — Какое это решение? Это издевательство! Признают «фракционное дробление глубоко противным интересам пролетариата и достоинству партии», а сами проводят это самое фракционное дробление партии.
— Иуды! — с негодованием проговорил Леон и зашарил по карманам, ища папиросы, но их у него не было.
Лука Матвеич достал кожаный портсигар, положил его на стол. От Ермолаича он немного знал о жизни Леона и спросил, желая проверить:
— На работу не устроился?
— Не до работы теперь.
— Та-ак… — задумчиво произнес Лука Матвеич. — А деньги у тебя есть?
Леон закурил и не ответил, а только зло швырнул спичку в угол.
— Я спрашиваю: деньги у тебя есть? — повторил Лука Матвеич, Леон удивленно посмотрел в его хмурое лицо. Что он, шутит, этот Лука Матвеич? До этого ли сейчас и об этом ли надо беспокоиться? И он недовольно ответил:
— Какие деньги? Нашел о чем говорить… Нету у меня денег. И не интересуют они меня сейчас. Мне впору обороняться от Ряшина, от Кулагина. Теперь они подымут голову!
Лука Матвеич достал из кармана пятьдесят рублей, положил их на стол и сказал негромко, но настойчиво:
— Возьми. Это партия дает тебе, не я… И вот что я хочу тебе сказать: если ты будешь так нервничать, как сейчас, я отстраню тебя от руководства комитетом, — неожиданно заявил он.
Леон широко открыл глаза: у него даже дух перехватило от таких слов своего учителя.
— Да, отстраню, — повторил Лука Матвеич. — Ряшин, Поляков и иже с ними подымут сейчас такой шум, что, потеряй ты управление собой, ты потеряешься сам. Как руководитель… Не обороняться мы должны, а наступать! Не к лицу нам, ленинцам, обороняться от своих врагов, в том числе и меньшевиков, да мы никогда и не оборонялись. Громить мы их будем! Запомни это и всей организации так скажи, — жестко проговорил Лука Матвеич и, сунув деньги в карман Леону, встал и добавил — Собери завтра членов комитета. Будем срочно готовить конференцию южных организаций и потребуем экстренного созыва съезда партии. Я только что был в Закавказье, говорил с товарищем Кобой. Пока Ленин с нами, — никакая сила не собьет партию с правильного пути и назад нас не отбросит. Мы, большевики, пойдем только вперед, при всех условиях и обстоятельствах!.. Ну, вот и все на сегодня. А теперь скажи, где мне ночевать, да перекусить не мешало бы. Проголодался немного, и голова что-то болит, должно в поезде продуло, — уже другим тоном сказал Лука Матвеич, поглаживая рукой по бритой голове.
Леон стоял посреди комнаты, и в ушах его все еще слышались жесткие слова Луки Матвеича: «Не к лицу нам, ленинцам, обороняться от своих врагов. Громить мы их будем!» И Леон мысленно восхищался своим учителем: «Сколько уверенности и силы в этом пожилом человеке, друге его и наставнике! Неисчерпаема сила его. Сила партии…»
Проводив Луку Матвеича на квартиру к Подгорному, Леон забежал к Ткаченко и Вихряю и только после этого отправился домой.
Игнат Сысоич долго сидел и разговаривал с Иваном Гордеичем. На столе стояли полбутылка водки, закуски. Подвыпив, Иван Гордеич все пытался рассказать о том, как служил он в лейб-гвардии Семеновском полку и видел Николая Второго еще мальчиком.
— …Квелый был он тогда, болезненный, и будто все ему без интересу было. Идет бывало и солдата не видит, вроде я — не человек. Помню, отец его…
Игнат Сысоич тоже немного охмелел, но ему хотелось говорить о Леоне, пожаловаться на Оксану, и он прервал Ивана Гордеича:
— Все это меня мало касается, можно сказать даже никак не касается, — как там цари жили. Ты вот лучше, брат, расскажи, как тут мой сын живет, это мне ближе.
Иван Гордеич нахмурил брови, погладил большую бороду.
— Не понимаю я тебя, брат. Про царя говорю, а ты слушать не желаешь. Он есть помазанник божий и отец наш…
— Может, он и отец кому, но моего сына он уже продержал в остроге больше года. И, выходит, что отец моему сыну есть единственный я, а не царь, — опять прервал Игнат Сысоич бывшего лейб-гвардейца.
