Леон находился в заводоуправлении, у Рюмина. Из кабинета было видно, как на крышах цехов, на кауперах домен, на скобах лестниц кирпичных труб становилось все больше народу. Вдали виднелась линия железной дороги и маленькие серые фигурки солдат вдоль нее.
— «Царь-батюшка» едет к своему народу, — насмешливо сказал Леон, — От самого Петербурга солдаты стоят. Надо будет составить хорошую прокламацию об этом.
Вот с южной стороны показался голубой экспресс, и тотчас же на крышах зашевелились, зашумели тысячи рабочих и послышался резкий, истошный крик:
— Едет!
Экспресс вбежал в выемку, потом вырвался из нее и прошумел на переезде напротив завода, обдав пылью будку, стоявших вдоль дороги солдат, бродивших невдалеке белых коз, а через несколько секунд скрылся из вида.
В напряженной тишине на крыше прокатного цеха раздался чей-то насмешливый голос:
— Ну вот, считайте, и посмотрели на царя-батюшку.
— Да-а, посмотрели. На вагоны.
Рюмин отошел от окна, написал Леону записку к новому начальнику прокатного цеха о приеме на работу и, проводив его до двери, спросил:
— Ты читал в газетах о помолвке Оксаны с Яковом Загорулькиным?
Леон не знал, что и говорить. «Этого еще недоставало! Эх, дьявольщина, крутила, крутила и докрутила», — с досадой подумал он и ответил:
— Не читал. И не ожидал. Я надеялся, что она такой глупости все же не сделает.
— Да, жаль. Я с ней объяснился, — негромко произнес Рюмин и пошел к столу под зеленым сукном, заложив руки назад.
Леон с легким раздражением бросил ему:
— Не стоит жалеть, Леонид Константиныч. Она тебя недостойна.
— Неправда, Леон, — мрачно возразил Рюмин.
Леон пожал плечами и вышел. Возле главных ворот, опершись на палку, одиноко стоял Игнат Сысоич, всматриваясь в — лица прохожих. Леон, заметив его, негромко окликнул:
— Батя!
Игнат Сысоич радостно встрепенулся, заторопился ему навстречу.
— Ох, откуда же тебя бог послал, сынок? Я иду со станции и думаю: дай постою немного, может Ермолаич попадется на глаза и расспрошу о тебе, а ты сам… Ты ж, — понизил Игнат Сысоич голос, — в подполе том, Аленка говорила?
Леон улыбнулся, потрепал отца за плечо, и они направились домой. По пути Игнат Сысоич рассказал об Алене, о разговорах с нею, и Леон совсем обозлился. «Там — сестра, тут жена с ума сошла. Что они, белены объелись?» — мысленно возмущался он и услышал голос отца:
— …Я так и прописал ей: мол, гони его в три шеи. Никаких сродствий больше промежду нами не будет…
— Кому писал? Кто?
— Да я, Оксане про Яшку писал.
— Поздно теперь, батя. Сестру Ульяна Владимировна просватала. Да Оксана и любит, видать, Якова. В газетах объявлено об их помолвке.
— С Яковом? Без моего согласия? Без нашего родительского благословения? — изумленно спросил Игнат Сысоич. — Ну, я ей покажу! Я сам поеду к ней и прочитаю ей такую молитву, что она и про любовь забудет!
Леон махнул рукой:
— Не стоит, батя. Что с воза упало, то пропало.
— Как это — пропало? Непременно поеду. Завтра же. Видали, что придумала? Нет чтобы выбрать хорошего человека из простых людей, так она помещицей быть захотела. Я ей покажу помещиков разных да генералов!
Леон молчал. Он знал, что отец ничего не сделает и на Оксану не повлияет, но что говорить с ним? Пусть отведет душу.
Они шли по пыльной дороге. По сторонам от нее земля была испещрена глубокими трещинами, трава выжжена солнцем, скрючена зноем и потемнела от пыли. Там и сям виднелись колючки, на них торчали пожелтевшие иглы. На дороге выглядывали из земли красноватые, с синим отливом, куски железной руды, серые, обточенные подводами известняки, то и дело попадались под ноги оброненные возчиками куски антрацита.
Игнат Сысоич нагибался, брал уголь в руки и, повертев его, с сожалением бросал в сторону.
— Мы кизяками да соломой топим, а тут такое добро, уголь, и валяется, где попало. Жалко, мешка нет, должно на месяц топки можно насобирать, пока до квартиры дойдем.
— А вы сюда переезжайте и будете тогда топить углем, — сказал Леон.
— Из-за угля бросить хутор? И придумает тоже! — покачал головой Игнат Сысоич и тихо спросил: — Ты дома живешь аль и хату бросил уже? Аленка сказала: мол, по чужим углам скитается, от властей хоронится с самой зимы.
— Дома поговорим.
Дома им говорить не пришлось. Дементьевна передала Леону записку от Луки Матвеича с просьбой немедленно прийти на явочную квартиру. Леон наскоро пообедал, сказал Игнату Сысоичу, что долго в гостях не задержится, и ушел.
Лука Матвеич только что вернулся из Крыма, куда ездил для агитации за созыв третьего съезда партии и встречи с руководителями Крымского комитета, требовавшими ввести в ЦК сторонников меньшинства. Но поездка эта оказалась неудачной. В Крымском комитете ему показали только что полученное сообщение о кооптации в члены ЦК Карпова, Любимова и Дубровинского и о признании законным действующего состава редакции «Искры».
