— Имел. Пробовали мы у себя, в России, взять землю у помещиков, да власти помешали.
— Так… И как же, по-твоему, так мужику и быть без земли весь свой век?
Ермолаич доел яблоко, бросил сердцевину в сторону и вытер руки о штаны.
— Нет, я так не думаю, брат, — твердо ответил он. — Я думаю, что мужик должен иметь землю. Отнять ее должен, и непременно.
— «Отнять», — с сомнением проговорил Подгорный. — Как же ты ее отымешь, ежели за помещиков вся власть стоит? Вот если всем миром подымутся — тогда разве что. А так казаки надают нам плетей, и на том кончится все.
Ермолаич усмехнулся, бросил пристальный взгляд по сторонам и тихо сказал:
— Я и сам раньше так думал. Но теперь научился уму-разуму. С помещиком нам ничего не сделать, если не скинуть и его, и его защитника — власть. Так говорят рабочие люди и их ученые. Вот и смекай, что оно к чему… — Он опять оглянулся по сторонам и продолжал еще тише: — Про царя речь. Царя надо скинуть и поставить своих управителей государством. Тогда будет у нас и земля, и свобода полная. Великое эго дело — скинуть царя, но народ рано или поздно это сделает.
Некоторое время они помолчали, вслушиваясь и всматриваясь в ночную темень. Потом Ермолаич спросил:
— А ты что заговорил про это? Ты же бросил заниматься хозяйством.
— Бросил, а теперь вот опять думаю: «Нет, без земли мне не жить». И опять она мне покоя не дает, родимая. Не могу смотреть, сколько кругом лежит ее нетронутой, а у меня ее нет. И я тоже решил: силой ее надо взять! — прошептал Данила Подгорный. — Да не знаю, с кем идти на это святое дело.
— С нами, социал-демократами, которые идут за Лениным. И ни с кем больше нельзя — ни с Ряшиным, ни с Овсянниковым. Лука Матвеич, Леон напролом поведут народ. Я, брат, наслушался за свой век и насмотрелся всего и, верь моему слову: иди с нами. Тогда у тебя будет земля.
«Иди с нами!» — мысленно повторил Данила Подгорный и вслух сказал:
— Я и так, считай, недалеко от вас стою, не в том дело. Думаю об этом, да в толк не возьму: как нам подыматься, с чем идти на помещиков? Ведь против нас будут полиция, войско, те же казаки. Вот оно какие неясные дела, брат!
— Глубоко ты смотришь, Данила, — задумался Ермолаич, — но всего я не сумею тебе объяснить. Придется тебе побеседовать с самим товарищем Цыбулей.
Данила Подгорный погладил бороду, задержал конец ее в своей широкой руке… В эту ночь он обо всем поговорил с Лукой Матвеичем, а на заре отвез его на разъезд к утреннему поезду.
Игнат Сысоич опять не дождался Леона и задремал, оставив в лампе небольшой огонек.
Леон снял сапоги еще во дворе, тихо вошел в комнату и едва звякнул стаканом, как Игнат Сысоич открыл глаза.
— О! Когда же ты вошел, что я не слышал? — негромко воскликнул он.
— Должно, спали… Вставайте, молока попьем перед сном. Игнат Сысоич взглянул на часы-ходики. На них был второй час ночи. Он тяжело встал с сундука, почесал спину и сел за стол.
— Поздно теперь пить, заря скоро… Да, сынок, нелегкая твоя ноша, ежели каждый раз так поздно домой приходишь. О чем же вы там разговариваете так долго? Это и слов не хватит, и язык заболит.
— Алена была у вас? Не говорила, когда приедет? — спросил Леон, наливая в стакан молока.
Игнат Сысоич увидел за эти два дня, что дома Леон спит лишь немногие часы, и сказал не то, что думал говорить:
— Она, конечно, мимо хаты своей не проедет. Но если ты на самом деле всегда так являться будешь домой, тогда дело — табак. Ну не без того, пошел когда по своим делам, но ходить изо дня в день так, как эти два дня, это и себя изведешь вконец, и у Алены никакого терпенья не хватит. Так нельзя, сынок, надо думать и о семье, — с укором закончил он.
Леон помнил, что по хуторским обычаям неудобно перечить отцу, и промолчал. Игнат Сысоич выпил молоко, скрутил козью ножку. Видя, что Леону не понравились его слова, он заговорил мягче:
— Я не об том, что, мол, ты должен забросить свое дело.
Нет, сынок. Дело твое — святое, и раз уж ты ступил на эту дорогу — иди по ней. Я про другое толкую, про понятие Алены. Правда, я рассердился на нее на хуторе, но сейчас сердце отошло, и я хочу сказать тебе: другое у нее понятие про жизнь, непривычная она к этому твоему делу. Так ты научи ее, научи и втолкуй в голову, что оно и к чему. Она поймет, должна понять непременно.
Леон, задумчиво свертывая цыгарку, ответил:
— Пробовал уже.
— А ты еще попробуй, сынок. В семейной жизни упираться, как козел, нельзя. Надо то одному, то другому уступать, тогда будет ладиться все.
Леон хотел возразить, что дело тут не в уступках, но опять промолчал и подумал: «Быть может, отец и прав».
На следующий день Игнат Сысоич собрался уезжать, но вернулась Алена. Она была весела, голос ее звучал — молодо, жизнерадостно, и Игнат Сысоич не заметил в ней и следа того настроения, с каким она ушла от них из хаты в тот вечер. «Вот и скажи я Леону, что думал. Грех на душу взял бы, а она, как маковка, явилась, аж еще краше и веселей», — рассуждал он про себя, радуясь, что все обошлось по-хорошему.
