— Я ему про Фому, а он про Ерему… Ты отец своему сыну, а он всему миру православному! Ты соображаешь, что несешь? Ты же супротивничаешь! — вспылил Иван Гордеич и, помолчав немного, изрек привычное: — «Несть бо власть, аще не от бога». Во! Разумеешь?
Игнат Сысоич вышел из терпения.
— Да что ты мне околесицу плетешь? «…аще не от бога». Ты мне брось чертовню разную, парень, — сердито начал он отчитывать Ивана Гордеича. — Ты лучше скажи, как тут они живут и через какие дела не ладят с женой, вот это мне интересно знать. А про властей я сам тебе расскажу. Они душу из меня вымотали, власти твои, черти б на них ездили, прости бог!
Иван Гордеич посмотрел на него исподлобья, чокнувшись, выпил рюмку и заговорил об Алене:
— Дела его не нравятся ей. Не согласна она в бедности жить, так мы с Дементьевной понимаем.
— Ну, вот так бы давно и говорил…
— И вообще она с рабочей жизнью не согласная.
— Так. С рабочей жизнью не согласная. А с чем же она тут согласная, интересно знать?
— А бог ведает. Кажись, ни с чем заводским нашим.
— Ни с чем заводским?.. Умная досталась нам невестка. Ни с чем не согласная, а? — недовольно качнул головой Игнат Сысоич и налил в рюмку водки.
Долго они сидели и говорили, наконец Иван Гордеич ушел. Игнат Сысоич разулся, поставил сапоги возле порога, а сверху развесил портянки. Потом снял с себя пиджак, бережно свернул его и положил на сундук под голову. Оставшись в жилете, из-под которого выглядывала белая рубашка, он нащупал в кармане двадцать пять рублей, приготовленные для Леона, перекрестился и лег спать.
— Эх, жизня-а! — громко вздохнул он. — Ни с чем заводским не согласная, а? То-то не нашей крови человек…
Леон, увидев в окно, что лампа в землянке прикручена, тихо открыл дверь, в полумраке нашел приготовленные Дементьевной молоко и пирожки и сел ужинать.
— Пришел? — спросил Игнат Сысоич.
— А я думал, что вы спите…
— Первые петухи уже прокричали?
— Скоро будут кричать.
Игнат Сысоич вышел из землянки, а когда возвратился, сказал:
— Вольно поздно, сынок, просыпаются ваши заводские петухи. Заря уже занимается.
Леон посмотрел на окно. На востоке, над самым горизонтом, белело небо. В поселке хлопали крыльями и пели петухи.
— Третьи уже кричат, — заметил Игнат Сысоич, усаживаясь возле печки курить, а в уме говорил: «Вот как за народ идут. Они его в острог, они его из завода, с места долой, полицию за ним присылают, а он все одно идет напролом. Зарей пришел, а днем, должно, в заводе быть надо. Эх, Алена, Алена! Длинный у тебя, девка, язык, да короткие мысли… От такого мужа, как Леон, и нос воротить? Да его понимать надо, подсобить ему надо и блюсти как зеницу ока, потому — он за правду, за народ стоит».
Далеко в степи небо подернулось малиново-красным туманом, и в нем померкли и скрылись звезды.
Во дворе шелестели акации, кричал петух и визжал кабан Горбовых. Поужинав, Леон лег в постель и сразу заснул, а Игнат Сысоич все сидел возле печки и курил цыгарку за цыгаркой, думая о своей жизни, о своих детях, и тихо и тяжко вздыхал.
Утром Леон пошел устраиваться на работу, был принят на старое место вальцовщиком и проработал двенадцать часов.
Домой он вернулся измученным, но переоделся, пообедал и собрался опять уходить.
Игнат Сысоич спросил:
— Ты опять припозднишься, сынок? Я думаю завтра трогаться в Александровен к Аксюте.
— Скоро вернусь, батя. Вы вздремните пока, а я приду, и тогда потолкуем. В Александровен вам ехать нечего. Сегодня должен Илюша быть, с ним посоветуемся.
Заседание Югоринского комитета происходило в землянке у Данилы Подгорного. На улице, возле хаты, Ткаченко сидел на завалинке с товарищами и следил, чтобы возле подворья не появился незнакомый человек или полиция. Сам Данила Подгорный то подходил к Ермолаичу, лежавшему в саду под яблоней и наблюдавшему за тылом подворья, то сидел в тени возле землянки, готовый в любую минуту сообщить об опасности и помочь собравшимся ускользнуть незамеченными.
Из землянки, из-за плотно закрытого окна, доносились негромкие слова то Луки Матвеича, то других. Мало мог разобрать Данила Подгорный из того, что говорилось за окном, да он не особенно и прислушивался к разговору. Ему и без этого было хорошо известно, что за люди и для чего собрались у него, потому что они собирались здесь и прежде, когда тут жил и скрывался от властей Леон, и говорили о воле, о правде, о том, как одолеть судьбу и установить новую жизнь. Леон рассказывал об этой новой жизни много заманчивого, но не все понял Данила Подгорный. Не понял он того, как можно устроить жизнь без царя и без нынешних властей и как сам народ будет управлять своей судьбой. Всегда Россией управляли цари да помещики, много раз народ пытался сбросить их, но до сих пор никому этого сделать не удавалось. Что же может сделать горсточка рабочих людей? Их так немного, и живут они больше в городах, а ведь Россия такая большая страна, и столько в ней живет одних мужиков…
— Скажи мне, Ермолаич, — заговорил Данила Подгорный, — ты, когда был крестьянином, имел думку насчет земли?
