Леон был на работе. Алена не стала скрывать своих планов, поделилась с Игнатом Сысоичем мыслью о покупке дома и сказала, что родные ее дали на это порядочную сумму денег.
И не поехал домой Игнат Сысоич, а вместе с Аленой пошел по поселку смотреть дом. Домов продавалось много, особенно солдатками, потерявшими мужей, и к вечеру они подыскали то, что хотела Алена: большой, на три комнаты дом, обнесенный тесом и покрашенный зеленой краской. Игнат Сысоич тщательно осмотрел усадьбу, надворные постройки, определил, где будет стоять корова, где лежать сено, куда поместить свинью, птицу, и Алена оставила хозяйке задаток. Когда Леон пришел с работы, Игнат Сысоич и Алена сообщили ему о покупке дома.
Леон не знал, что и сказать.
— Где ты взяла деньги? — спросил он Алену.
— Не украла же… Родители дали, чтоб жили мы как люди.
— Молодец сват, дай бог ему здоровья, — ответил за Алену Игнат Сысоич.
— Не время сейчас, батя, этим заниматься. Война идет, а вам загорелось дом покупать, — недовольно сказал Леон, но Игната Сысоича никакая сила теперь не могла убедить, что он сделал плохо, и он даже выругал Леона за непонимание жизни.
…Через две недели. Алена перевезла вещи в собственный дом, а еще неделю спустя уехала к брату в имение. Яшка торопился со свадьбой и телеграммой вызывал сестру приехать помочь ему.
От станции по залитой мягким осенним солнцем степи, гремя бубенцами, мчался длинный свадебный поезд.
В передней, поблескивающей лаком открытой коляске, запряженной парой горячих донских рысаков, сидели только что обвенчавшиеся в Новочеркасске и прибывшие в специальном вагоне новобрачные — Яков Нефедович и Оксана Владимировна Загорулькины. Яков был без шапки, с сияющими глазами и с гордо поднятой головой; Оксана, в белой фате с восковым венцом, сидела с опущенными глазами.
В степи стояла прозрачная дымка, у дороги кричали и садились на пересохшие стебли бурьяна грачи, и от них, как от россыпи угля, рябило в глазах. Но Яков не замечал их и смотрел то на видневшиеся в низине деревья и свою экономию среди них, то на синие горизонты и пестревшие вдали табуны лошадей и отары овец, то на жену и ласково, торжествующе улыбался. Не верилось ему, что Оксана, такая гордая и недоступная, та самая, ради которой он готов был забыть все на свете, стала наконец его законной женой. И он недоверчиво, а вместе с тем блаженно посматривал на супругу.
А Оксана сидела рядом с ним тихо, не шевелясь… Сидела и мысленно повторяла: «Ну, вот и все. Кончились раздумья, колебания, поиски места в жизни. Я замужем».
— Оксана, счастье мое, ну подыми глаза. Ведь мы же муж и жена! Законные! А ты будто чем-то недовольна, — срывающимся от радости голосом тихо проговорил Яков.
Оксана улыбнулась, подняла глаза, и Яков увидел в них и любовь, и смятение, и слезы.
Яков поцеловал ее руку долгим поцелуем, потом крепко прижал к себе и крикнул кучеру:
— Гони во весь дух, старина!
Кучер ослабил вожжи, рысаки увеличили шаг и стремительно побежали по дороге. То же самое сделали другие кучера, и свадебный поезд помчался по степи черной звонкой цепочкой, поезд из двадцати пар чистокровных, одинаковой масти дончаков.
В самом хвосте поезда, на рессорной городской пролетке, обнявшись, сидели Игнат Сысоич и Нефед Мироныч. Игнат Сысоич, держа в одной руке графин с водкой, а в другой, лежавшей на плече Нефеда Мироныча, хрустальную рюмку, прищурив глаза, заплетающимся языком говорил:
— Сват! Дорогой мой сваточек разлюбезный! Ну, какого черта ты надулся, как сыч, и слова ласкового не скажешь? Чи ты злишься, что твой сын взял мою дочку? Да тебе такой невестки и во сне не снилось!
— Снилась, сват, давно снилась вся эта канитель ихняя, — хмуро устремив взгляд вдаль, ответил Нефед Мироныч.
— «Канитель», — сморщив лицо, пренебрежительно повторил Игнат Сысоич. — А еще отец! Любовью это называется, понял? Ну, выпьем за здоровье детей наших. — Он хотел налить рюмку, но рысаки рванули вперед, и водка пролилась на колени Нефеда Мироныча.
Нефед Мироныч стряхнул капли водки с новых суконных шаровар, вытер их краем поддевки и взял графин из рук Игната Сысоича.
— Ты, сват, в стельку пьяный и добро такое, водку, задарма тратишь. Дай сюда рюмку.
— Я? Пьяный? — рассмеялся Игнат Сысоич. — Да я на такой свадьбе могу сто твоих графинов выпить и трезвого вида не потеряю!
Налив водки, Нефед Мироныч выпил ее, потом налил вновь и отдал рюмку Игнату Сысоичу.
— Пей! Больше не дам. А то внутренности попалишь, и скажут злые люди: «Спалил, мол, Игната оглоед тот, Нефадей». А того не уразумеют, что я от чистого сердца.
Игнат Сысоич выпил водку, выплеснул на дорогу оставшиеся на донышке капли.
— А! — крякнул он. — А ты сбрехал, сват, накажи бог, сбрехал про чистое сердце.
— Тьфу! — сплюнул Нефед Мироныч. — Ты атаман чи кто? Как все одно шилом поддеваешь и поддеваешь… Да на тебе ее всю, пей, сделай милость. У Загорулькиных на тыщу таких графинов хватит. На миллион, если хочешь знать! — рассердился Нефед Мироныч.
Игнат Сысоич взял графин, раздраженно поворочался на сиденье и сердито сказал:
