— Ты? Меня? Ох, язви те! А ты забыл, как я тебя стукнул по молодости и как ты повалился от моего удара, как все одно дрючок?
— То но молодости было, и пьяный я тогда был. А трезвого ты меня не трожь. Раз ударю — и кончится твоя жизнь.
Маленький, юркий дед Струков погладил свою серебристую бородку, степенно сказал:
— Ну, по молодости или по дурости было — это мне не интересно. Мне интересно, чтобы ты был сегодня на кулачках.
Иван Гордеич плюнул с досады.
— Да пропади они пропадом, твои кулачки! Вот повернусь сейчас и уйду… Детвора будет растравлять пожилых дураков, а я должен смотреть на них, как олух, — возмущался он, но покорно шел за дедом Струковым, и тот удовлетворенно посмеивался. Наконец Иван Гордеич примирительно сказал: — Ну ладно уж, последний раз тебя слушаю. Обманешь — кончится наша дружба.
— Не обману, язви те, иди только. Я, — настороженно оглянулся дед Струков, — как политический человек тебе толкую: нынче кулачки будут не простые — особенные. И ты иди и помалкивай и не дергай мои жилы.
Они приблизились к огромной толпе празднично одетых рабочих и увидели, что подростки уже сгруппировались и стояли двумя лагерями, шумно споря и ожидая сигнала старших.
Леон сказал Рюмину:
— Человек пятьсот уже собралось. Может, будем начинать, пока полиции нет?
— По-моему, лучше подождать немного, — ответил Рюмин. — Смотри, народ все идет и идет.
О кулачном бое в поселках и в городе говорили уже много дней. Югоринский комитет решил использовать скопление народа и дал указание цеховым организаторам приглашать рабочих на кулачки. И вот сегодня вся заводская социал-демократическая организация пришла на место боя. Но мало кто знал о том, ради чего велено приходить сюда социал-демократам.
К двум часам дня за поселком собралось более двух тысяч рабочих. И когда подростки уже хотели начинать драчку — затравку, над толпой поднялся Лавренев и резким, звонким голосом сказал:
— Товарищи рабочие! Сегодня должны состояться первые весенние кулачки. Каждый год мы являемся свидетелями этого дикого зрелища…
Толпа притихла, зашевелилась, и каждый направился поближе к Лавреневу, прислушиваясь к его словам. Бесхлебнов, Ткаченко, Ермолаич незаметно пустили вверх листовки. Как белые чайки, они взвились над толпой и разлетелись по сторонам. Их ловили и тут же читали, и со всех сторон слышались одобрительные голоса:
— Ай, да и ловко придумали! Вот так «кулачки»!
— И скажи, как они всюду поспевают и как хитро делают] Смотри, сколько «ласточек». Тыщи!
Иван Гордеич машинально взял листовку, пробежал ее торопливым взглядом и так посмотрел на деда Струкова, будто одним взглядом хотел свалить его с ног.
— Это потому ты и морочил мне голову? «Особенные». А нет, чтобы по-соседски сказать про особенность эту.
Дед Струков лукаво усмехнулся, ответил:
— Не мог. Не имел прав. В другой раз спрошу, разрешения, чтобы сделать для тебя вроде скидку на твою несознательность.
Иван Гордеич зашарил по карманам, ища очки, чтобы прочитать листовку, но очков при нем не было, и он сердито сказал деду Струкову:
— Холера лысая… Из-за тебя и очки не захватил. Ну и сказал бы, что так, мол, и так будет и надо очки при себе иметь.
Дед Струков важно ответил:
— Не имел прав. Это политическая тайна.
— Тайна… Да я, может, больше тебя тайн таких знаю кое от кого!
Тут дед Струков гордо выпрямился, высокомерно посмотрел на него и сказал:
— Ты? Больше меня? Да ты революционный юноша напротив меня, язви те! Он больше меня знает! Мелко плавал ты, брат, больше меня знать. Дай сюда листовку, я покажу, что такое дед Струков, язви те… — и, взяв у Ивана Гордеича листовку, громко стал читать: — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!..» Понимаешь ты, что это такое? Ничего ты не понимаешь, потому я вот еле дотащил сюда тебя, где это соединение всех нас, рабочих, будет, — наставительно проговорил он и продолжал: — «Товарищи, сегодня рабочие России, как и рабочие всех стран, празднуют свой пролетарский праздник — Первое мая».
— Так выходит, это ты ничего не понимаешь, что оно к чему сегодня, раз кликал меня на кулачки, — прервал его Иван Гордеич.
— Не мешай, — отмахнулся дед Струков. — «…Сегодня мы, по примеру всего пролетариата России, собрались здесь для того, чтобы еще больше сплотить наши силы и заявить: мы требуем немедленного созыва Учредительного собрания и провозглашения республики…» Вот зачем шел сюда дед Струков и тебя звал, борода. Республику требовать! — торжественно сказал дед Струков и отдал листовку Ивану Гордеичу.
— Эй, бороды! Угомонитесь, бога ради, и не мешайте слушать! — крикнули сзади.
Иван Гордеич оторвал взгляд от листовки и увидел Леона.
— Лева говорит! Да откуда же он взялся? — обрадованно воскликнул он и пошел в толпу, расталкивая людей.
Леон стоял в расщелине меж двух стволов дикой яблони и с жаром говорил:
