— Я его жена, — криво усмехнулась Алена и опять повысила голос: — Нет у тебя жены! Ты за людей нас не считаешь! Ты даже родную сестру отвергаешь из-за нас, — и, обращаясь к Оксане, сказала: — Нечего с ним говорить, Оксана. Он уже и тебя сделал своим врагом, всех сделает, кто ему перечит. А сам-то кто он, сам?
Леон шагнул к ней, крепко взял за руку:
— Алена, иди домой. Ты своим криком провалишь мне квартиру.
— И пусть проваливается, раз ты против всех нас пошел! Плевать я хотела на все! Все одно мне жизни нет!
— Алена… уходи! — жестко произнес Леон.
— Вы… выгоняешь меня?.. Ты… — хотела она сказать «голь перекатная», но не сказала, а схватила свою одежду и быстро вышла.
— Леон постоял посреди землянки, потом сел на нары и достал кисет. Оксана вспомнила, что купила дорогих папирос, вынула их из муфты и отдала Леону. Лицо его было бледно, руки дрожали от волнения, и он не сразу закурил папиросу. Оксана погладила его по плечу, жесткому, костлявому, и сказала:
— Успокойся, Лева! Она погорячилась, но и ты… Нельзя же так…
В землянку быстро вошел инженер Рюмин, возбужденно заговорил:
— Собирайся, Леон! Надо немедленно уходить. — И только после этого увидел Оксану.
Час спустя нагрянула полиция, обыскала все подворье, но Леон, Оксана и Рюмин были уже далеко в степи. За плечами, в мешках, они несли шрифт, литературу. «А быть может, я действительно обманываю себя? Три раза нас накрывала полиция у обуховцев, а я все же ходила на сходки», — думала Оксана.
В степи ярко светила луна. От нее, как на море, до самого горизонта на снегу разливалась светлая дорожка.
Когда Леон немного ушел вперед, Рюмин тихо спросил:
— Оксана, как же все это случилось? Мы с вами… гм… как будто объяснились, и вдруг…
— Потом, после, Леонид Константинович.
— Я не знаю, что будет со мною после, Оксана, — взволнованно продолжал Рюмин. — Скоро, быть может, я окажусь за решеткой. Скажите мне только одно: чем объяснить, что, отказавшись от меня, вы порвали и со всеми нами — социал-демократами? Неужели ваш выбор связан с определенными политическими симпатиями и антипатиями?
Оксана остановилась, сняла с плеча мешок с литературой и положила его на землю. Достав платочек, она вытерла пот со лба и пристально взглянула в лицо Рюмина. Он тоже снял мешок с плеча и стоял перед ней, сумрачный, безбородый, и лицо его показалось Оксане мужественным, энергичным.
— Мне не хотелось уходить от вас, — ответила она. — Но… поздно теперь об этом говорить, Леонид. Я замужем и быть с вами не могу. Я совсем, совсем другой человек, чем вы…
Рюмин связал мешки и, взвалив их на плечо, взял Оксану под руку.
— Я чувствую, Оксана, — негромко сказал он, — что вы вернетесь. И я буду ждать этого дня…
Оксана достала из муфты две сотенные бумажки и незаметно сунула их в карман Рюмину. Потом сама взяла его под руку, и они зашагали рядом навстречу необъятной, сверкавшей на лунном свету степной шири.
По утрам вспыхивали над степью весенние зори, по утрам вставало над землей пылающее солнце, и розовела от него земля, пламенеющей дымкой окутывались хутора, поля озими, синие хмурые курганы.
Потом пронеслись над полями грозовые ливни, омыли их светлыми дождями, и закурчавились, зашевелились на полях шелковистые молодые побеги трав и хлебов. Всколыхнул те побеги утренний ветер, и они покатились по степям шелковистой зеленой рябью.
А потом зацвели в садах вишни и яблони, и в белоснежных рощах их потонули и скрылись хутора и поселки.
Рюмин и Леон, облокотись, лежали на склоне бугра, на мягкой, сочной траве и негромко разговаривали.
Над головой их шелестела дикая яблоня и жужжали пчелы, по сторонам качался на ветру молодой ковыль и кланялся то красневшим поодаль тюльпанам, то розовым кустарникам, то бело-желтым зонтикам кашек, и они отвечали ему легкими веселыми кивками. Один чебрец гордо смотрел в сияющее небо, и ветер обходил и не трогал его жестких пахучих стеблей.
Внизу, за речкой, раскинулись сады. Белые, словно запушенные инеем, они начинались у самой воды, окаймляли берега кружевной вязью и, взбежав на бугры, сливались с небом.
За ними, за бугром, тяжко шумел завод и гудели домны, оттуда выглядывали огромные трубы, клубами валил дым и растекался в сияющем небе черным туманом.
От бугров, от поселков, шли старые и молодые посмотреть на кулачные бои. Дед Струков шел с Иваном Гордеичем и всю дорогу спорил.
— Я тебе по-соседски говорю: надо идти. Так велено, — оглядываясь, чтоб не подслушали, говорил дед Струков, но Иван Гордеич недовольно бубнил:
— Я только что в церкви был, полдня отстоял. Что ж, у меня ноги казенные, по-твоему?
— Ну, не стоял бы в церкви, я тебя туда не посылал. А сюда — другой разговор. Я иду? Иду. А что ж, я, по-твоему, драться буду с мальчишками? Это я еще с тобой могу справиться, как мы есть по силе подходящие.
Иван Гордеич, как с пожарной каланчи, высокомерно глянул на него, провел рукой по своей длинной рыжей бороде и недовольно проговорил:
— Я тебя могу так ударить, случаем, что ты богу душу отдашь.
Дед Струков рассмеялся.
