Она села в пролетку, сказала извозчику, куда ехать, и задумалась. Впервые со времени свадьбы пришло ей на память все, что случилось с ней за последние годы, и впервые что-то вроде раскаяния шевельнулось у нее в душе.
К дому Леона она подъехала с тревогой.
Алена приняла ее радостно, забросала вопросами о том, как они живут с Яковом. Оксана ответила, что хорошо, и в свою очередь спросила:
— А что, Леона нет дома?
Лицо Алены потемнело, черные брови дрогнули, и она с обидой в голосе ответила:
— Нет. От властей хоронится. Три раза то полиция, то казаки приходили за ним. Тут опять такое творилось… Весь завод взбунтовался, и шествие по городу было. Казаки разогнали.
— Сейчас всюду это происходит.
— Но когда же они кончатся, бунты эти, и наступит спокойная жизнь? — спросила Алена.
Оксана посмотрела на ее измученное, бледное лицо и промолчала. Да и что было говорить? Видела она: тяготится Алена своей жизнью, а успокоить ее было нечем.
Вечером они вдвоем пошли к Ермолаичу, кружили с ним где-то на окраине поселка и, убедившись, что за ними никто не следит, направились к землянке, где жил Леон.
Вошла Оксана в землянку, увидела Леона — одинокого, похудевшего, сурового, и сердце у нее сжалось от боли. «Так и пройдут годы в лишениях и боязни за завтрашний день. А вот продолжает свое, не раскаивается», — подумала Оксана.
— Ну, здравствуй, отшельник, — стараясь быть веселой, сказала она и хотела поцеловать Леона, но он неприязненно взглянул на нее, на ее дорогую одежду и отвернулся.
Ко всему была готова Оксана, и все же не ожидала столь сухого, даже враждебного приема. Однако она стерпела это и, будто с любопытством осматривая землянку, тем же шутливым тоном спросила:
— Не одичал еще здесь? Не скучно?
— Это тебе, должно быть, скучно стало в Яшкиных хоромах, — кольнул ее Леон. — А я что ж? Я с народом живу и на судьбу не жалуюсь.
— О, конечно, конечно… Ради счастья народа ты готов жертвовать личным счастьем и всеми удобствами жизни. Ну, а я вот, — вздохнула Оксана, — пришла к мысли, что народу… не нужны эти жертвы. Да я и не могла бы жить так, как живешь ты.
— А ему все равно, как жить — на чем спать и за каким столом сидеть, — заметила Алена.
Леон качнул головой, усмехнулся.
— Вы что, сговорились нападать на меня? Вместо того чтобы доказывать преимущества домашней жизни, вы бы лучше вареников с сыром принесли. Масленица ведь…
Алена поставила на стол горшочек сметаны, узелок, развязала его. Там, под пуховым платком, были теплые блины. Оксана развернула пакет с кондитерскими сдобными булочками, печеньем, конфетами. Леон взял блин, окунул его в сметану и положил в рот.
— Мы с Леонидом не будем возражать, если вы почаще будете приносить таких… Только нам бы покрупнее, чтоб в руках чувствовалось, да жареной картошки бы вместо этих душистых изделий, — шутливо сказал он, кивнув на печенье.
— Ах ты и Леонид Константинович тут обитаете? Не ожидала, — удивленно проговорила Оксана и, сняв шубку, привычными движениями оправила на себе платье.
Леон обратил внимание, что она повеселела, и подумал: «Поздно ты стала интересоваться инженером Рюминым». Потом взял шоколадную конфету, развернул ее и, повертев в руках блестящую обертку, хмуро проговорил:
— Да-а. В этом, очевидно, и все твои идеалы, сестра, — в шоколадных конфетках с золотыми обертками. Недоставало только тебя обернуть позолотой, чтобы вся блестела.
Оксана покраснела, губы ее дрогнули от обиды. Сняв шапочку, она тряхнула головой и спросила:
— Именно поэтому ты и не был на моей свадьбе?
— Не только поэтому, — не глядя на нее, ответил Леон, медленно заворачивая конфету в обертку.
— Я приехала проведать тебя, и мне было бы приятней, если бы ты рассказал, как живешь и что делаешь, — мягко сказала она.
Леон поднял на нее усталые глаза и горько усмехнулся.
— Помещица интересуется моей революционной работой! Чудеса в решете…
— Я сестра тебе и поэтому интересуюсь твоей жизнью, — в том же примирительном тоне продолжала Оксана.
Леон ударил ладонью по столу, встал.
— Неправду говоришь! Ты сделала свой выбор. Жена помещика не может быть мне сестрой! — сурово проговорил он и зашагал по комнате.
Оксана опустила голову. «Да, этого надо было ожидать», — подумала она и молча стала одеваться.
Алена отобрала у нее шубку и голосом, полным негодования, спросила у Леона:
— Значит, все это из-за Яшки?
— Да, — твердо ответил Леон. — Я против такого брака, против Яшки, против твоего отца, если тебя это интересует.
— Да почему же?! — с отчаянием воскликнула Алена. — Что тебе плохого сделал Яшка? Что батя сделал тебе плохого и всем вам, Дороховым?
— Перестань шуметь, — прервал ее Леон, но это еще больше ожесточило Алену. Все она вспомнила сейчас, всю свою замужнюю жизнь, все свои обиды на Леона и вызывающе крикнула:
— Да кто ты такой, что всех нас, всю мою родню ненавидишь?
— Алена, если ты моя жена… — опять прервал ее Леон, остановившись посреди землянки.
