— Да-а, Леон-то выучился и других теперь учит, а вот жену перевоспитать не сумел. И это плохо, очень плохо. Мещанская любовь эгоистична и годится только для тех, кто свои маленькие, личные интересы ставит превыше всего. А Леон далеко ушел от этого, и Алене его теперь, пожалуй, не догнать Другая спутница в жизни ему нужна, — заключил он и добавил — Моя старуха в молодости бывало листовки переписывала, да и в полиции приходилось сидеть, и ничего, даже гордилась этим.
Чургин взглянул на Ольгу, румяную, со смущенно опущенными длинными ресницами, и тихо спросил:
— Слыхала?
— Слыхала, — ответила Ольга, и щеки ее еще больше зарделись румянцем.
Лука Матвеич не мог задерживаться в Александровске, и Чургин, не имея возможности созвать общерудничную сходку рабочих-активистов, устроил на другой день небольшое собрание в шахте. Лука Матвеич рассказал активистам о событиях в стране и о задачах, поставленных перед партией третьим съездом.
Совещание происходило в выработанной лаве. Все лежали на штыбе, в абсолютной темноте, Луки Матвеича не было видно, и оттого, что говорил он в сырой, пахнущей плесенью расщелине, голос его звучал глухо.
Лука Матвеич сообщил о том, что Витте начал мирные переговоры с Японией, что самодержавие хочет любой ценой закончить войну, чтобы развязать себе руки внутри страны и подавить революцию. Потом рассказал о событиях в Одессе и в Черноморском флоте и продолжал:
— Царь, говорят, просил германского кайзера придвинуть к русским границам несколько дивизий на случай, если Витте не удастся выторговать мир у Японии. Напрасные надежды! Задушить революцию уже нельзя. Весь народ поднимается на вооруженную борьбу с царизмом. В Тифлисе прошла демонстрация в связи с похоронами товарища Цулукидзе, друга товарища Кобы. Сейчас тифлисские рабочие опять бастуют и весь Тифлисский уезд объявлен на военном положении, а в Горийском уезде происходят волнения среди крестьян… В Лодзи дело дошло до восстания рабочих и вооруженной битвы на баррикадах. В Новой Александрии воинские части вступили в бой с казаками. В Нижнем-Новгороде, в Ростове, в Иваново-Вознесенске, в Туле, в Минске, в Риге, в Варшаве начались всеобщие политические стачки, столкновения рабочих с казаками и черносотенцами. Революция ширится и захватывает все новые города. Однако это лишь подготовка к решительной битве. Наша задача — готовиться к этой битве как можно энергичнее. Надо учить рабочих выступать организованно, смело выходить на улицу, на демонстрацию. Пусть у вас сегодня станет одна шахта, а не пять, но станет сразу, в один час…
— Но если удастся остановить две-три шахты — это же будет неплохо? — заметила Ольга.
— А они так нас поодиночке не пощелкают, власти? — подал голос Митрич и недовольно добавил: — Да зажгите хоть одну лампу! Говоришь, как все одно в пустую бочку, и людей не видишь.
— Говори, говори — мы и так слышим, — сказал Чургин.
Лука Матвеич немного помолчал и снова заговорил:
— Надо держать власти в напряжении и не давать им передышки, так сказать, беспокоить неприятеля частыми, непрерывными атаками. Но есть доля истины в словах Митрича: правительству легче порознь разделаться с выступающими. Как тут быть? Очевидно, надо зорко смотреть вперед и уметь вовремя отступить, чтобы сохранить силы для будущей генеральной атаки…
— По-моему, и нам надо готовиться к вооруженным схваткам с черносотенцами и полицией, — сказал Рюмин.
— Правильно, надо готовиться, — подтвердил Лука Матвеич. — И надо учиться стрелять. Выходить в степь, в какую-нибудь балку, скажем, и учиться попадать в цель.
— А как быть с рабочими из меньшинства; если они не захотят выступать с нами? — спросил Еська Бахмутский.
— Рабочих, сторонников меньшинства, надо стараться отрывать от их лидеров и разъяснять им решения третьего съезда. Меньшевиков, не согласных с решениями третьего съезда, отметать от себя беспощадно, — ответил Лука Матвеич. — Нам дорого единство партии, товарищи, тем более сейчас, но революция нам дороже. Меньшевики — это русское крыло западноевропейского реформизма, мелкобуржуазное крыло в нашем рабочем движении. Отсекать их от этого движения, гнать вон из комитетов — наша обязанность.
Иван Недайвоз заворочался, потом пошелестел бумагой и наконец чиркнул спичкой и закурил.
