Усатый все так же глядел на него. Потом вдруг махнул автоматом.
– Руки-то опусти. Немцы, говоришь? В деревне? – переспросил он.
– Немцы. Зенитки там стояли. И нашивки у этих были, на кителях, крылышки.
Почему-то он ничего не рассказал про Отто и как тот его отпустил.
Его провели в дом. Акулина, так звали женщину, шла впереди, потом Андрей, а усатый позади, со «шмайсером» наперевес. Дом был небольшой, но уютный, крепко сработанный из бревен. Женщина усадила его за стол, вытащила из печи чугунок картошки, отрезала ломоть ржаного хлеба и налила молока. Андрей ел, клацая ложкой по зубам, а усатый заставлял его еще раз все рассказывать, от самого окружения, в мельчайших деталях. Слушал усатый внимательно, то и дело переспрашивал. Потом вдруг встал.
– Ладно, Акулина, с бойцом сама знаешь, что делать. А я двину. Пока туман стелется… – Сказав это, усатый опять натянул кепку чуть не на самые глаза и, не прощаясь, вышел.
Потом Андрей помогал женщине затапливать баню. Воду носил прямо из маленького прудика неподалеку от хутора. Образовывался он от плотины, с умом сработанных бревен. И везде в хозяйстве сработано было все ладно, с умением и любовью. Андрей, наполняя кадку в бане, осторожно заметил это.
– Это мужик мой… – с нескрываемой тоской в голосе, обреченно ответила Акулина. – На фронте… С зимы весточки нет.
Выходило, что она сама старается изо всех сил поддерживать заведенный мужем порядок. Вздохнув, Акулина уже деловитым, суровым своим голосом сказала:
– Ладно, пойду чистое тебе принесу. А ты пока скидавай портки свои завшивленные…
Андрей попытался возразить, но женщина одернула его на полуслове:
– В гимнастерке тебе неча среди фашиста разгуливать. Да и завшивел ты совсем. Проще наново тебя обмундировать, чем вошек из лохмотьев твоих вылавливать.
А потом она пришла в баню. Разделась до исподнего, нахлестала, намыла его, словно родича какого наиближайшего. Андрей поначалу краснел и тушевался, но женщина вела так запросто и, главное, делала все так деловито, молча.
– Ну вот… соколик… как заново родился… – словно бы даже довольная своей работой, отдуваясь, отступила Акулина от полки, на которой послушно вытянулся, лежа на животе, Андрей. Ворот рубашки оголял в глубоком вырезе начало упругих грудей, к которому прилип на шелковой нитке серебряный крестик. Груди выпукло торчали, проступая сквозь налипшую ткань розовыми сосками. Мокрая рубаха облепляла ее горячее, пышущее жаром тело, подчеркивая крутые изгибы от тонкой шеи, натруженной в постоянных хозяйских хлопотах к пышным бокам, вздрагивающим при каждом ее движении, каждом взмахе веником. Полы рубахи налипли и на бедра, сходясь по округлым. Она сделала шаг по направлению к предбаннику, но Аникин удержал ее за руку.
– Чего это… зря пару пропадать… – по-мужски твердо сказал Андрей. – Давай… веничком…
Налитая силой, натруженная ее ладонь вдруг стала податливой и мягкой. Акулина ничего ему не ответила, стянула с себя исподнее и легла на полок…
Вряд ли он добрался бы до линии фронта, если бы не помощь Акулины. Она переодела его в мужнину одежду и выправила ему документ. Временный пропуск для перемещения по оккупированной территории. И бланк заполнила, и печать поставила. Печать полицмейстерская, с орлом фашистским. Тогда Аникин и догадался, что хуторок этот совсем не простой.
– Это для немцев, – объясняла Акулина. – Если жандармы остановят. Это такие, с бляхами стальными на груди, или еще кто, полицаи. Ты, главное, не прячься, вдоль дороги иди. На вопросы смело отвечай. Мол, к родственникам иду, к старосте, в Знаменку. А как канонаду заслышишь, там уже через лес старайся. Да, и бумажку свою изничтожь. Лучше съешь… Нашим ее ни к чему видеть… Им все расскажешь, только тому, кому надо. В особом отделе, офицеру. Все равно туда попадешь…
Ну, всех подробностей сказывать неча… – добавила она, рассмеявшись, но вдруг посерьезнела и вздохнула, проведя рукой по его волосам.
Потом и вышло все, как Акулина предсказывала. Видать, смышленая была в этом вопросе. Видно было, что расставаться с Андреем ей жаль. Аникин даже ждал, что предложит она остаться. А он бы геройски отказался. Но она не предложила. Не полагалось, значит.
Зато едой в дорогу его снабдила: хлеб, картошка вареная, сало, три цибули, соли несколько щепоток. У Андрея даже еще оставалось немного, когда он в стогу Ванятку и армейских встретил. Поделился, как полагается. Припасы картошки и хлеба, бывшие у Андрея, прикончили в один присест, еще пока они пережидали день в стогу. Все трое – и Ванятка, и окруженцы – выглядели сильно изголодавшими и вмиг накинулись на еду.
