– Ха-ха, – загоготал вдруг Лемке. Волоча подошвами своих сапог по деревянному полу, он подошел и, бесцеремонно толкнув Крегера, уселся вместе с ними. Ноги у него были здоровенные, и сапоги соответствующие.
– А ты открытие сделал?.. Они все б… – Он снова захохотал. Как бы сочувствующе, панибратски хлопнул Крегера по плечу. От толчка массивной лапищи у того плечо будто прогнулось, но он терпеливо промолчал.
Отто, стараясь не замечать наглой фиксатой ухмылки Лемке, возразил, обращаясь к Крегеру:
– Зря ты кипятишься. Все, что тебе известно, что она переехала.
Крегер замотал головой и упрямо повторил:
– Я знал, я знал, что этим кончится… Нельзя было им с матерью вдвоем оставаться. Я каждый день, каждую ночь об этом думал. Она не выдержала…
– Известно, не выдержала… – с масленой ухмылочкой подхватил Лемке. – Им всем не терпится ноги раздвинуть. Даже когда она «нет» говорит. Я-то в этом убедился. И не раз…
Лемке гоготал. Он был доволен собой на двести процентов. Отто скрипнул зубами.
– Плюнь ты, Крегер, на эти строчки зачеркнутые, – сдержанно произнес он. – Ты и так натворил достаточно. Дождись от нее письма. Наверняка все прояснится…
– Верно говорит, – отозвался Адам. Откашлявшись, добавил: – Бабы, конечно, они и есть бабы. Да только, если она добрая мать и хозяйка, плохим словом ее никак нельзя назвать.
Лемке ощерился прямо в лицо Отто.
– Одно слово – суки, и нечего тут философию разводить, – самодовольно отрезал Лемке. Он достал откуда-то из кармана сигарету и закурил.
– Люди разные бывают, – прищурившись, медленно и веско сказал Отто. Он понимал, что стычки не избежать, и примеривался для удара. – Если ты человек, то останешься человеком в любой ситуации. А некоторым, обиженным судьбой, суждено пребывать в сучьем обличье… И тут неважно, женского ты пола… или мужского.
Последние слова, с ударением на «ты», Отто произнес, с нескрываемым вызовом глядя прямо Лемке в глаза.
– Смотри ты… У зенитчика голосок прорезался. А я уже думал, ты безголосый у нас. – Тот на долю секунды растерялся, но тут же, следом, выпустил клуб никотинового дыма прямо Отто в лицо. – Я-то думал, что у тебя и девушки нет…
– Есть, – глухо ответил Отто. – Только это не твое собачье дело.
Отто почувствовал, как его сердце гулко перекачивает густую кровь и как она переливается в кулаки, делая их тяжелее.
– О-го-го!.. Смотрите, какие мы злые… – На физиономии Лемке отобразилось нескрываемое удивление и вместе с тем полное удовлетворение: мол, все идет по задуманному, мол, последний-то ход все равно за ним.
– Сам, небось, сопли жуешь, дожидаясь письмишка от своей возлюбленной? – Он обращался напрямую к Отто, продолжая задымлять его никотином. – А, солдатик? А сам, небось, ночей не спишь, представляешь, как она там без тебя веселится?
– Нет… я представляю нечто другое… как моя Хельга идет по улице… как тысячи других таких же, девушек, дочерей, сестер… Одна… Она идет одна и еще… по улицам и подворотням слоняются выродки… они тоже ходят по улицам… там, далеко в тылу, в то время, когда я, и Крегер, и Адам, и тысячи братьев, мужей, отцов… мы пропадаем здесь, в этой чертовой России… Да, мне не спится… От чертовой мысли, что я не могу защитить ее… от такого ублюдка, как ты…
Лемке выбросил правую руку, наотмашь, но Отто ждал удара и, нагнувшись, в прыжке сомкнул руки на его бычьем горле, стараясь упереться большими пальцами в кадык. Лемке захрипел, как раненый медведь, и тяжестью тела стащил их обоих на пол. Они покатились по полу, мертвой хваткой сжимая шеи друг друга. Лемке, навалившись всей массой, подмял Отто и притиснул его шею к полу. Воздуха вдруг не стало, и Отто показалось, что глаза его вылезут сейчас из орбит. Ему бы наверняка пришел конец, не появись в сарае жандармы. Тогда Лемке и пообещал Отто закончить позже. Он успел, тяжело дыша, прошептать: «Еще поквитаемся…», пока его с трудом оттаскивали от Хагена два жандарма.
Тогда, в первый день их появления в арестантской роте, на построении, Лемке валялся в грязи в шаге от Отто. Но у того почему-то не возникло радости по этому поводу. Отто вдруг почувствовал, что на его месте мог лежать он, или Дирк, или любой другой из этой массы людей, лишь отдаленно напоминающей строй. Толпа, такая же серая, безобразно безликая, как месиво под ногами и мглистое небо, по которому несутся оборванные клочья туч.
