Хуже приходится тем, кто так и не может подняться. Они обречены. У унтеров действует негласное правило. Они не убивают в палатке. Но в их глазах беспомощно распластанный на полу арестант – уже труп. Именно так, будто труп, они вытаскивают его наружу. Они делают это легко, чуть не играючи – взял за руку или за ногу и тащит, словно связку сухих веток.
Снаружи доносится выстрел. Его ждут все, но все равно для каждого из штрафников он звучит неожиданно. Все, кто стоит в расположении арестантской роты с нашитыми номерами, невольно вздрагивают.
– Мы бы отправили его в лазарет… – философски комментирует фельдфебель Клаус. Он не скрывает того, что он доволен реакцией «недостойных». Еще один кирпичик в святое дело перевоспитания этих недоносков. – Мы бы сделали это, – продолжает вещать он. – Но у нас нет лазарета. Кто в этом виноват? Я вас спрашиваю, говнюки? Вы сами и виноваты. Вы же прекрасно знаете распоряжение герра начальника. «Сначала строится здание штаба, затем – лазарет». Вы сами кровно заинтересованы в скорейшем завершении строительства здания администрации. Кхе-кхе, кровно… вы понимаете, о чем я?
Сегодня прямо с утра он явно в ударе. Он еще не знает, что скоро лейтенант здорово испортит ему настроение.
– Так вот… Вы, ленивые свиньи, не хотите трудиться. Вместо того чтобы примерным трудом и кровавым потом смывать с себя позорное клеймо «недостойного», вы только и знаете, что саботировать… Предпочитаете подыхать от симуляции своих мнимых болячек. Ваша главная болезнь – это трусость. Не думайте, что вам удастся отсидеться здесь и тем самым избежать фронта. От главной болезни мы вас можем лечить уже сейчас!.. Поэтому пока… – Фельдфебель делает многозначительную паузу, и его мясистая физиономия расплывается в гнусной ухмылке. – …Пока весь ваш лазарет – на свежем воздухе. – Он смеется, считая удачной свою утреннюю шуточку. Другие конвойные тоже смеются.
– Пока я и господа надзиратели, мы будем вашим лечащим персоналом… – добавляет фельдфебель. – А здесь, – он трясет своей снайперской винтовкой, – здесь спрятаны чудо-таблетки. Они излечат вас от всех болячек. А ну живо!.. Выходим, выходим строиться!..
Почему это утро вдруг вспомнилось ему сейчас, когда они торчат здесь с пустыми животами, посреди пустого лагеря? Отто даже не пытается искать ответы на этот вопрос. Еще одна лишняя трата энергии. Тот кусок хлеба, из сумки убитого вахмистра с нейтральной полосы, уже давно превратился в одно воспоминание. Рези в животе словно пульсировали, захлестывая волнами все более острой, нарастающей боли.
– Смирно!.. – рявкнул вдруг унтер и сам вытянулся в струнку. К строю направлялись фельдфебель и Людвигсдорф. Лейтенант был мрачнее тучи. По внешнему виду фельдфебеля трудно было определить его настроение. Даже в слепящем свете прожекторов эмоции у него не проглядывались. Они словно терялись в мясистых складках его физиономии – физиономии колбасника.
Заняв свою «командирскую» позицию перед строем, лейтенант с минуту выдерживал паузу. Тяжелым взглядом он медленно вел вдоль строя, словно ощупывая каждого.
– Дисциплина в роте значительно снизилась… – произнес он. Лед и железо крошились в его голосе. – Она просто ни к черту!..
Он умел вскипать в долю секунды и так же быстро возвращаться в замороженное состояние.
– Я вынужден выслушивать нарекания от вышестоящего начальства… Сегодня, в третий раз подряд, нас отрядили на «уборку». Что это значит?.. Я вас спрашиваю, ублюдки?!
Вопросы были озвучены ледяным тоном. Офицер сделал паузу, словно ожидая ответа. Но не стоило даже пытаться на них ответить…
– Вы собраны здесь, дабы упорным трудом искупить свою черную вину перед великим рейхом. Германская нация дала вам еще один шанс – смыть с себя пятно позора, избавиться от клейма недостойного. Воистину – лучше умереть, чем жить с этим клеймом. Пусть вы сдохнете, как последняя собака, пусть вас раздавят, как вошь. Все же этим актом очищения, перехода из вашего скотского настоящего в небытие вы приблизитесь, хоть на йоту, к тем геройским смертям доблестных сынов германской нации, носителей тевтонского духа, которые гибнут на полях сражений за нашу великую Германию…
Слова лейтенанта барабанили в уши Отто, словно капли затяжного холодного дождя. Он вспомнил вдруг кучу убитых, которую они натаскали сегодня на нейтральной полосе. Русских среди них не было. Они проводили уборку после предпринятой накануне атаки. «Доблестные сыны германской нации…» Близко к куче подойти стоило неимоверных усилий. Тошнотворное зловоние распространялось на десятки метров, особенно в ту сторону, куда дул ветер. Арестантов рвало и мутило, и только угрозы надзирателей – правда, после случая с фельдфебелем, уже не такие громкие – заставляли приближаться к трупам вплотную.
