Отто, как и тогда, в первый день в роте, вдруг остро ощущает, что именно так оно и будет, не сейчас, так через миг, через час… Не сегодня, так через вечность – завтра. Будет обязательно… Разве сейчас, вжавшись в бездонную грязь нейтральной полосы, не лежит он в миллиметре от свистящих железок? Разве не может в каждый следующий миг он превратиться в подобие вахмистра, валяющегося тут же, рядом? Труп вахмистра то и дело вздрагивает. Это значит, огонь достаточно плотный и в него время от времени попадают пули. Да, вахмистр ведет себя, как живой. Уже сутки, судя по запаху, как его убило, а по-прежнему в строю: шевелится, защищает их, закрывая от пальбы русских… Отто давно уже заметил, что на войне смерть ведет себя не так, как на гражданке. Там все просто: койка, морг, похороны, могила. Здесь она… протяженнее, что ли… Растягивает удовольствие, со смаком дробясь на этапы, разделы и подраздельчики…
Стрельба неожиданно стихает. Несколько минут мертвая тишина висит над развороченным, изрытым воронками полем. Потом раздается крик Клауса: «Встать и продолжить исполнение приказа!»
Сегодня их держали на поле почти до темноты. Русские еще дважды открывали огонь. Надо признать, что они не устраивали охоту за безоружными арестантами, а палили по траншеям. Оружие попавшим в особое подразделение не полагалось, а то, что они собирали на поле, должны были немедленно сдавать унтерам. Но все равно, пока они пережидали обстрел, убило еще двоих штрафников, и одного, Гельмута из первого отделения, ранило в руку. Фельдфебель потом добавил время, посчитав все простои до минуты, на закапывание трупов. Пятерых, за день «выбывших», номеров закопали тут же, возле братской могилы пехотинцев. Свалили одного на другого и забросали землей. Сверху лежал как раз тот, из первого отделения, которому оторвало ноги и которого подстрелил лейтенант. Пуля вошла ему прямо за левым ухом, так что аккуратную дырочку, прикрытую ушной раковиной, даже не сразу было видно. Но на выходе пуля натворила дел, вывернув часть лицевой кости от виска до носа вместе с правым глазом, превратив лицо несчастного в жуткое месиво. Отто почему-то врезался в память его номер, выцветшая нашивка на лацкане кителя. № 3… Не зря Людвигсдорф взял снайперскую винтовку у фельдфебеля. Клаус ухаживал за своим «маузером», как за любимой женщиной. Была у него и оптика, но он надевал ее на винтовку редко, держал в тщательно завернутой фланелевой тряпке. Арестанты не раз вынуждены были наблюдать, как он заботливо чистит и протирает свой «маузер». Для того чтобы потом использовать ее по назначению: убить кого-то из них, арестантов без имени, без фамилии, с одним лишь порядковым номером и правом умереть в любой момент.
Из-за низкой, непроглядно-серой пелены туч казалось, что смеркается рано. Конвойные торопили колонну. В сумерках легче нырнуть из строя в темнеющие вдоль проселочной дороги кусты. Покидать строй и отходить в сторону даже на шаг было запрещено под страхом смерти.
Но некоторые, самые отчаянные, вернее, доведенные до отчаяния изнурительным трудом и хроническим недоеданием, пытались бежать. Конечно, это можно было расценивать как заведомое самоубийство. Куда они могли деться, обессиленные, изможденные, пронумерованные?..
Когда колонна добрела до лагеря, почти совсем стемнело. Уже нельзя было различить, где кончается граница обтянутого колючей проволокой забора и начинается кромка крон деревьев ближнего перелеска. Сторона периметра лагеря, формы почти правильного прямоугольника, помимо обтянутого колючей проволокой забора еще была снабжена растянутыми мотками «колючек». Здесь же, между установленными в каждом углу прямоугольника вышками, с автоматчиками в карауле, были проложены тропинки для овчарок, которые осуществляли патрулирование по всему периметру. Прожекторы были установлены на двух вышках, противостоящих по диагонали – той, что примыкала к воротам (оттуда же торчал и дырявый, точно ноздреватый сыр, ствол пулемета «МГ») и ближней к перелеску. Слепящие круглые столбы света прожекторов обшаривали местность вокруг лагеря. Наткнувшись на черно-серую движущуюся массу, столб света, точно хищная лапа, выхватил ее из темноты и уже не отпускал, пока колонна, под неистовый лай собак, не прошла через ворота внутрь периметра.
Лагерь встречает колонну странной тишиной.
Ее не перебивают ни лай собак, ни крики надсмотрщиков. Они то и дело сопровождаются ударами прикладов, которые достаются тем, кто идет в шеренгах с обоих краев. Наконец Отто понимает причину этой пугающей тишины. Лагерь пуст. Они одни здесь, другие роты еще не вернулись со своих «дневных заданий».
Унтер, командир первого отделения, проводит построение и перекличку. Все ждут, что вот-вот начнут выдавать ужин – горячую похлебку, пахнущую тухлым мясом, и черствый кусок хлеба. Отто уже представляет, как он макает хлеб в похлебку и медленно вытягивает ртом пропитавшую мякиш жидкость. Так вкус пойла делается не настолько омерзительным, и сам процесс «ужина» растягивается на больший срок.
