– Что вы молчите, герр гефрайтер?! Вы так стремитесь попасть в свою, летную жандармерию. Почему?
Офицер упивался своей ролью следователя.
Он вошел в артистический раж.
– Может быть, вы рассчитывали попасть в лагерь люфтваффе в Потсдаме? Ведь именно туда направляют всех провинившихся из люфтваффе.
Ответьте мне, Отто, вы слышали о лагере в Потсдаме?
Отто сидел молча, понуро опустив голову.
– Я не слышу? Отвечайте!.. Хельга – ведь она милая девушка?..
Отто вскинул голову и посмотрел на унтерштурмфюрера. Тот расхохотался:
– Господи, Отто, куда делось ваше нордическое спокойствие? Откуда вдруг эта ненависть во взгляде? Я спрашиваю, у вас есть девушка?
Неужели они все знают. Смятение охватило Хагена, он вдруг почувствовал, что пол вместе со столом уплывают из-под него. Офицер знает о нем все, и про Хельгу… Наверное, знает о каждой мысли, возникающей у него в голове. Просто видит ее, словно какой-нибудь лук, растущий на грядке.
– Да… – глухо просипел Отто. Он не узнал своего голоса.
– Где она живет? – Выждав, офицер уже завопил. – Где она живет?
– В Потсдаме…
– В Потсдаме… – удовлетворенно потер руки унтерштурмфюрер. – Хельга – славная девушка… Вряд ли она оценит по достоинству ваш трусливый поступок.
– Ложь!.. – Отто вскочил и в тот же миг отлетел к стенке, отброшенный ударом офицерского сапога.
С минуту Зиглиц и тут же подоспевший секретарь месили Отто каблуками своих сапог. Отто пытался защищаться, закрывал голову и живот руками, но удары сыпались слишком быстро. Отто казалось, что с каждым замахом сапога Шульца кишки его вбиваются вместе с позвоночником в стену, к которой Отто прижался спиной.
– Кусок дерьма, – холодно и зло цедил с каждым ударом унтерштурмфюрер. Он норовил попасть по лицу. Вскоре глаза Отто заплыли, и лицо превратилось в надутый шар.
– Хватит… – раздался голос Зиглица. В нем звучала даже некоторая доля усталости.
– Посадить его, герр офицер?
– Пусть лежит здесь, пока кровь стечет. Кусок дерьма… – Унтерштурмфюрер даже запыхался от активной фазы своей работы. Дыхание его понемногу приходило в норму, и он продолжал говорить. Отто ничего не видел – оба глаза его заплыли. Даже слух его почти ничего не разбирал из того, что говорил Зиглиц. Сплошная волна боли, захлестнув, точно утопила его и не давала дыхнуть.
– Ты хотел хорошо устроиться в Потсдаме? Чтобы бить баклуши на этом чертовом курорте для недоделанных, пить пиво с другими зазнайками из люфтваффе и трахать свою славную Хельгу? А настоящие парни чтоб гибли на чертовом Восточном фронте – истинные герои, а не такое дерьмо, как ты?.. Ты все просчитал. Да только от большого ума бывают большие страдания, Отто. Здесь нет жандармерии люфтваффе. Здесь я – жандармерия. Здесь я – порядок. Но мы кое-что придумаем для тебя. Как раз для твоего жгучего стремления полетать. Ты у нас вознесешься! Не правда ли, Шульц, как вовремя принят приказ о создании команд вознесения?
– Так точно, герр офицер!
– Штрафную команду пригоняют через два дня. Настоящий сброд, мой дорогой Шульц, – уголовники, леваки. Ведь его отец, герр профессор, даже допрашивался в гестапо по подозрению в сочувствии ублюдкам-левакам. Да, Шульц, не зря мой отец всегда ненавидел этих поганых интеллигентов. Этот ублюдок – настоящий наследник своего красного папаши. Такому дерьму – самое место в шайке штрафников. Их бросят к самой линии фронта, Шульц! Они будут жевать все дерьмо, какое только есть на передовой. Метко их окрестили – команда вознесения, ха-ха! Действительно, оттуда им одна дорога – на небеса!..
– Смотри, какие свеженькие… – с усмешкой произнес один из надсмотрщиков. Рослый, он стоял, поставив ноги на ширине своих широких плеч. Руки с закатанными рукавами кителя здоровяк держал за спиной, отчего плечи его казались еще шире.
– Ничего, здесь их ждет большое будущее.
Вы быстро придете в норму, господа отщепенцы, – произнес второй, в чине фельдфебеля. Он почти не отличался от первого по комплекции, только был ниже ростом.
Эти и еще двое, здоровяки как на подбор, вальяжно расположились под деревом. Раскидистая крона укрывала их от дождя. Несильный, но нескончаемый, он еще более усиливал ощущение тоски и уныния в душе Отто. Они, девятеро вновь прибывших, сиротливо стояли под непрерывно лившим с непроглядного серого неба дождем. Прямо перед ними было выстроено в три взводные коробки их «большое будущее». Серые, осунувшиеся лица, серые, изношенные мундиры. Отто вдруг понял, что нагоняло на него такую тоску. Ни одного живого взгляда, хотя бы подобия любопытства. Отрешенные выражения лиц, таких же серых, как это подобие неба над головой.
