– Да ну, не может быть… – откликается Кудельский. Но глаза его выдают другое. Он сейчас верит в это безоговорочно.
– Колобов, прежний взводный, говорил, что такое возможно, – откликается Аникин. – Но раньше времени вещички паковать ни к чему. Дождемся, что ротный скажет…
Однако заявленная Саранкой тема не дает никому успокоиться. Все наперебой начинают рассуждать о том, как они перестанут быть штрафниками.
– Не вижу причин для особой радости… Даже если так и случится… – Андрей делает паузу. Все умолкают, ожидая, что скажет взводный. – Нас направят в обычную строевую часть. Сейчас большой разницы между нами и обычной пехотой почти нет. Им так же туго приходится…
Слова Андрея рождают дружные, но вразнобой звучащие реплики несогласия. Хотя каждый не вполне представляет, в чем заключается эта большая разница. Для бывших зэков это, скорее всего, чисто психологическое ощущение полного отбытия срока, «выхода на свободу». Бесфамильный приводит еще один довод:
– Строевые, как правило, в населенных пунктах располагаются. Завсегда симпатичную хозяюшку раздобыть можно. Которая с лаской и со всем вниманием…
Этот аргумент в его глазах – самый веский.
– Ну, ты и сейчас умудряешься… раздобыть… – замечает Аникин, чем вызывает неподдельное смущение Бесфамильного и дружный хохот всех остальных.
– Загадывать наперед не будем, – веско произносит Аникин. – Все-таки восемьдесят процентов выбывших в роте – это не шутка, и нам предстоит серьезное пополнение свежими силами. Так что думаю, что отправка в запасной армейский полк нам светит в любом случае. А там и до Перестряжа рукой подать. Верно, Бесфамильный?
Последний вопрос Андрей произносит с многозначительным подмигиванием.
– Так точно, товарищ командир, – с готовностью отвечает Бесфамильный под новый приступ дружного хохота.
Тут же из потаенных запасов достается обрывок армейской газеты, извлекаются кисеты и сворачивается новая «козья ножка». Промокшие до нитки и уже вполне ощущающие это неудобство штрафники пытаются согреться горячим никотиновым дымом. Разговор, держась того же русла, принимает новый оборот.
– В строевой жрачка хуже… – как бы вскользь замечает Кудельский.
– А что, в натуре, так? – не веря, переспрашивает Карпа. Он обращается к Андрею.
– Известное дело, – отвечает Аникин. – Там пока до передовой продовольствие дойдет, три эшелона преодолеть надо. И каждый норовит чем-нибудь поживиться. А мы – напрямую, из запасного армейского полка кормимся.
– Вот оно что… То-то, смотрю, каждый день – тушенка с кашей … – смакуя, замечает Карпа.
– Тушенка с кашей… – мечтательно, точно эхо, повторяет за ним Кудельский. Ему в отношении еды штрафная рота кажется райским местом.
Тут над окопом нависает фигура Суровцева. Лицо его покрыто крупными каплями. Дождь вперемешку с потом. В руке на весу – вещмешок. Сквозь его мокрую ткань проступают контуры консервных банок. Другой, округлый, набитый чем-то под завязку – на плече. Видно, как лямка от его тяжести вдавилась в худое плечо Суровцева настолько, что, кажется, вот-вот поломает его пополам. От тяжеленного мешка, еле удерживаемого солдатом, идет пар и стелется вкусный аромат горячей каши.
– А я вас ищу… Ну, схоронились, как будто в засаде… – говорит, стараясь отдышаться Суровцев. Вид у него запыхавшийся, но довольный. Видать, торопился товарищей едой обрадовать.
– Слышь, братва, пришла жратва, – продолжает он. – А ну, принимай. Вот тушенка, подарок североамериканских индейцев…
Не дожидаясь, он кидает один мешок в окоп, но его сразу ловят несколько рук, с готовностью протянувшихся навстречу.
– А это что, Суровцев, у тебя дымится? – повеселевшим тоном спрашивает Андрей. – Никак, тонну динамита припер, да еще с горящим запалом?
– Никак нет, товарищ командир… – Суровцев с готовностью поддерживает заданный взводным ироничный тон.
Появление напичканного провизией Суровцева здорово подняло у всех настроение.
– Это каша… – уже серьезно добавляет солдат.
– Как каша? – чуть не хором, удивленно спрашивают остальные.
– Так это… – сбивчиво объясняет Суровцев. – Как раз из полка привезли кухню. Горячая, на жиру… Аромат так и прет от нее…
На миг Суровцев замолкает, сглатывая слюну от нахлынувших воспоминаний.
– Да… так вот. Чтоб не таскаться за ней еще раз. Я и говорю повару: «На весь взвод!» Откуда ему знать, сколько народу у нас выбыло… Трофейный вещмешок… у фрица одного подобрал по дороге. Вот и пригодился. Кашей его под завязку загрузил. У него там еще – газетка фашистская. Думал, на самокрутки пустить. А тут пригодилась. Я изнутри ею выстелил. Чтоб наша каша о фашистский мешок не пачкалась…
Штрафники принимают у товарища заветный мешок, горячий и мягкий на ощупь. Суровцев сияет, довольный собой. Еще бы – не только выполнил приказ командира, но и снабдил товарищей едой.
– Точно бока у бабы… – мечтательно говорит Бесфамильный, бережно опуская мешок на песок.
– Его, товарищ командир, точно пора в самоход отправить, – смеясь, замечает Кудельский. – А то он на кашу с грязными намерениями сейчас кинется.
– Но-но, – огрызается Бесфамильный. Но звучит его голос беззлобно.
