Он пропал. Где та храбрая нахрапистость, с которой он пер вперед в отношениях? Где самоуверенность, легкость в мыслях и тишина внутри? Вместо привычного желания обладать, похоти и симпатии в него впились цепкие корни чего-то глубокого, пугающего.
Не чувствовалась боль в воспаленных перебинтованных ладонях, он просто катил инвалидную коляску следом, как на привязи. Развернуться бы, вернуться к избе… Вместо этого он ускорял движение рук, не желая упустить Агидель из виду.
Совсем скоро она почувствовала его взгляд, замерла, напряглись плечи, но ведьма не обернулась. Аккуратно присела на смятую пожухлую траву, расправила платье на острых коленках. Где-то под самыми облаками аккурат над ней парил свободный сокол, клекотал, распевая оды своей воле. Широкие крылья оставляли смазанную тень, когда он резко пикировал над ведьминой головой. Рыжая улыбалась, щурясь, игриво взмахивала тонкими руками ему навстречу.
— Гляди-ка, с птицами ты находишь язык быстрее, чем с людьми. — Нерешительно замирая в паре метров, Елизаров хрипло хохотнул, поднял лицо, чтобы вместе с нею следить за плавным полетом.
Агидель обернулась, скользнула по нему настороженным колючим взглядом и, замявшись, ответила:
— Это Василько.
Он знал это почти наверняка. Догадался, как только она весело взвизгнула, первый раз протягивая к птице ладошки с широко растопыренными пальцами.
В этой деревне умение Елизарова удивляться атрофировалось, скептичность давно сдохла в болезненных муках. Лешие, водяные, домовики и гадящие в тарелки мерзкие шишиморы. Увидев обращение рыжего у печи, Славик почти сошел сума. Гребаный эффект неожиданности — рядом с пускающей слюну на их мясо Гавриловой других сюрпризов он совсем не ожидал. А парнишка такое выкинул. Если рыжий умеет превращаться в мышь, то почему в сокола не сможет? Как вообще работает эта деревенская магия? Что породило всех этих существ?
Иногда ему становилось на самом деле страшно: если всё это существует наяву, не приснилось ему в бредовом сне, то, где границы мироздания? Что ждет их наверху? Бог и Дьявол, решающие судьбу их душ? Или голод и тьма, приютившие погибшую Надю? Мир был огромен, он не поддавался анализу, чихал на науку и формулы таких маленьких и никчемных существ, как человек. Убьет их мутировавший вирус или наплыв незнакомой нечисти? За что зацепиться и где найти ориентир? Неопределенность его топила, загоняла в озноб заметно ослабевшее тело, замедляла кровоток. И вместе с этим поднималась надежда. Вдруг права Малахитница, он ещё сможет ходить?
— Не удивительно. Значит он оборотень?
Удивленно взметнулась тонкая бровь, Агидель не ожидала, что новость он примет спокойно. Стараясь вернуть самообладание, она откинулась назад на вытянутые руки и прикрыла глаза, поправляя его предположение:
— Он двоедушник[1]. Всегда им был.
— Это сделало его таким… — Елизаров запнулся, впервые за жизнь он пытался подобрать более мягкие слова. Отгонять пугливую девушку не хотелось, рядом с ней становилось неожиданно спокойно. — Необычным.
Она верно истолковала вопрос. Не обиделась.
— Это сделала с ним наша мать. — В голосе девушки прорезались злые ноты. Неожиданно, её прорвало. Поспешно, глотая окончания слов, выплескивая то, что так давно накопилось, Агидель начала рассказ. Елизаров трусливо замер, слился с инвалидной коляской, боясь спугнуть её порыв, желание открыться. — Он старше меня на два года, и сколько себя помню, всегда умел обращаться. То в стрижа, то в неловкого громкого ежа, а бывало, чтобы рассмешить меня, брат становился несуразно огромным кроликом. Ой и метал он горох по избе, отец был в гневе. Как все мальчики рос, даже разумней других был, серьезней. А мама боялась. Стоило ему в другой образ перекинуться, в истерику впадала, все тряслась: а вдруг деревенские прознают? Забьют его, а нашу семью со света изживут. Плакала, угрожала, даже ремнем единожды отходила, чтоб забыл эти свои причуды. Да только Василько жизни без этого не знал, для него же это так же естественно, как дышать.
Воздуха не хватало, раскрасневшаяся Агидель запнулась на последнем слове и замолкла, только шумно вздымалась грудная клетка. Смех её казался настолько горьким, что он не смог сдержаться, беспомощно вцепился пальцами в горячие ручки кресла, натянулись, сжимая кожу бинты. Ведьма отдышалась, разочарованно покачала головой и продолжила.
