— А потом папу задрал медведь, не смог никто больше матушку успокаивать, не стало у нас защитника. И она пошла на болота. Поговаривали, что там жила ведьма, в Козьих кочах тогда никого из колдуний не было. Мамы не было пять дней. Пять страшных дней. Василько сам коз на пастбища гонял, кормились мы молоком да яйцами. Помню, как успокаивал меня, по волосам гладил и колыханки пел. Он мне тогда таким большим казался, ответственным… Теперь понимаю, что он таким же испуганным ребенком был, но слабины не показывал. Мать вернулась на шестой день, а он не смог обратиться. Раз, другой… Я видела боль и дикий ужас в его глазах, Славик. Видела, как он метался, бился о стены, а затем падал, скручиваясь в бессильный комок. Он умолял мать… — Девушка запнулась и Славик не сдержался, подкатил коляску ближе, ровняясь с ней. Только сейчас он заметил влажные дорожки на щеках, крупные слезы, срывающиеся со светлых ресниц. — Она уничтожила сына своими собственными руками. Просто потому, что боялась, что могут сказать другие. Она сломала его крылья…
Короткий порыв, без возможности анализа. Елизаров протянул к ней свою руку. Пальцы несмело коснулись теплой щеки, смахивая очередную слезу, поглаживающим движением скользнули по скуле. Четыре глухих толчка сердца. Таких больных, на самом конце языка, неспособного подобрать нужных утешающих слов. А Агидель не отпрянула. Прикрыла припухшие покрасневшие глаза, совсем по-детски обиженно всхлипнула. Обида грызла её много лет.
Много лет она не давала выхода злости, не с кем было поделиться ей своим горем. Елизаров даже представить боялся, насколько это ужасно — видеть, как чахнет дорогой сердцу человек, как теряется разум брата.
— Ведьма умерла и колдовство рассеялось?
— Как бы не так. — Засмеявшись, она стыдливо отстранилась от его ладони, размазала слезы по щекам подрагивающими пальцами. — Я за это своей душой расплатилась.
Увидев непонимающе приподнятые брови и напряженно подавшееся вперед тело Елизарова, Агидель хрипло рассмеялась, зажала подушечками пальцев глаза, пытаясь унять злые слезы.
— К Чернаве я побежала сразу же, как только она объявилась в Козьих кочах. Ведьма сразу велела Василько привести. Напевала всё, дымящие травы жгла, а снять заклятие не сумела. Сказала, сильная работа, погибнуть или дар растерять можно. Я ужасный человек, Славик, когда она умирала, я порадовалась. Бежала к покосившейся избе так, что горело в груди и тряслись ноги, я знала, что перед смертью каждая ведьма от дара избавляется. Помню её взгляд… Пустой, наполненный такой мукой. Наполненная силой, Чернава сгорала изнутри. Селяне и крышу над кроватью сняли, чтоб отойти ей легче было. Ой как боялись они последних дней ведьмы. Все боялись. Всё небо черным от воронья было, у коров молоко пропало, волки ночами выть перестали. Как кричала Чернава было слышно у самого въезда в деревню. Когда я открыла двери, она почуяла мой трепет, улыбнулась так горько, что мне бы сгореть вместе с ней алым пламенем. И протянула мне свою руку. Какой же силой она обладала… Знаешь, я не верю, что она умерла молодой. Мне всегда казалось, что в юном теле жила древняя глубокая старуха — не могла она за сорок лет скопить такого опыта, не было ни в одном из деревенских такой глубины.
Тяжело вздохнув, Агидель замолчала, скосила на него настороженный взгляд и тут же отвернула заплаканное лицо. Внутри Елизарова сонно заворочалось недовольство, заговорило едким противным голоском.
Пожалела она, что открылась тебе. Да и кто захотел бы делиться сокровенным с таким сухим моральным уродом?
— Не нужно быть гением, чтобы понять, что у тебя всё вышло.
— Это того стоило. Найти нужное заклинание среди всех этих пыльных тетрадей было нелегко. Я смогла, встала в круг с призванной нечистью, разбила золотые цепи, зажимающие грудь брата так плотно, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. И была уверена, что умру сама. Я думала, что последней услышанной песней останется клекот счастливого сокола, взметнувшегося вверх к небесам. Не знаю, каким чудом из того состояния выбралась, помню руки Василько и свою подушку на кровати, он так глупо кутал меня в одеяла, до самого носа. Я почти задохнулась.
Искренне рассмеявшись, девушка придержала коляску, когда Славик начал спускаться, чтобы сесть рядом. Её пальцы уперлись в землю совсем близко у его бедра и Елизаров сдержал глупый порыв накрыть их собственными. Погиб. Кажется, он вляпался по самую свою короткостриженую макушку.
— Что сказала мать, когда поняла, что чары спали?
Уже через секунду он пожалел, что задал этот вопрос. Сумевшая натянуть маску самообладания, девушка помрачнела. Снова задрожали губы, взгляд застелила пелена слез.
— Первое, что она сделала, как только я сумела встать с кровати: отвесила увесистую пощечину. Она до сих пор уверена, что тогда поступила правильно, а я все разрушила.
— Ты простишь меня, если я скажу, что мать твоя полная дура?
— Прощу.
