Утро угрюмо и нетрезво. В голове перекликаются колокольчики, подлобная перекличка несильно улучшает моё настроение. Однако. Не желаю спасать от неудобств собственный изъеденный стремлением к уничтожению мозг. Зрачок захватывает капли за окном, кого-то чужого, спящего в моей постели. Съедает это всё, приправленное алкогольными лужами на полу, в одной из которых пошёл ко дну мой носок. Расширенный до размеров комнаты, зрачок должен когда-то сужаться. И я делаю всё для этого, пробираясь в ванную, пытаясь не намочить ноги.
Зеркало – мой враг. Ты сделала это, моя девочка, сделала поздно, но не никогда. Хочу гладить тебя по упрямой башке, когда ты берёшь в руки трубку, я знаю, как тебе страшно, вижу, как опасливо ты слушаешь гудки, как считаешь про себя, успеваешь до двадцати семи, торопишься, глупый олень. Ты хочешь ранить меня, но смазываешь свои стрелы спасительной панацеей. Ну конечно. Я вижу свою воображаемую кровь, хочешь, дам тебе попробовать на язык? Ты говоришь мне: «Вот, хотела позвать тебя на свою свадьбу». И чего ты этим добиваешься? У меня свой план на тебя, упрямый воин. Богом мне дано умение брать людей, насаживать их на иголки, а потом хранить годами в импровизированном гербарии. Шах? Да чёрта с два. Хочешь мат? Хочешь тупик, обманчивая девочка, хочешь, я тебя спрашиваю, Паскаль? И получай: конечно, я приеду на твою свадебку, рада за тебя (куда там, Паскаль). Но только прежде у меня к тебе просьба: поехали на неделю в Амстер, а? И я слышу щелчок сломанного позвоночника. Каждый хруст. И ты позволяешь себе упасть. Говоришь, что купишь билет до Города и позвонишь. И, конечно, я тебя встречу. И пусть гуляет твой настырный морячок. Ты проиграл, парень. Она ещё не села в поезд, но я знаю конец этой истории. Давай рванём на неделю в Амстердам. Я сниму там квартиру нам с тобой. И будет семь дней и семь ночей. Которые повернут колесо твоей судьбы против часовой. Всё будет хорошо. И пока мир убивает себя всеми доступными способами, мы будем спать, как дети, как беззаботные щенки. Таких, как я, больше не существует. Это ли не главная причина, по которой мне дозволено быть такой. Таким. Героем, которого, безусловно, всё это убьёт. Но! И героем, в которого поверил весь мир.
Не застёгивая рубаху вовсе, я варю самый жёсткий кофе на земле и красуюсь перед проснувшимся чужаком. Внутренне знаю: ты плавишься, чужак, таешь, льёшься парафином. Запрещаю тебе забывать об этом головокружении. Запрещаю тебе подходить близко. Играю. И, когда я пью кофе, смотря в окно, стоя к тебе спиной, слышу, как жадно ты сглатываешь слюну, заполняющую твой рот. А после, довольная, выставляю тебя на улицу.
Верно. Обрастая слухами и легендами, я позволяю себе всё. Когда ты купишь билет, я отменю все концерты. Ради тебя, Паскаль. Хотя скорее так: ради себя и тебя, ради моей победы, эхо которой забрызгает тебя крупными каплями того самого косого нидерландского дождя, полного особенного предвкушения. И чёрт с тобой, когда ты выплюнешь мне в лицо, спустя эти дни, своё отчаянное «дрянь». Это жизнь, девочка. Тут либо тебя продают, либо продаёшь ты. Хочешь что-то изменить? Ну тогда тебе налево, туда, где затеряны целые батареи, полки таких же, как ты. Прими всё, как есть. Даже моя свобода не всех убеждает. Только мне… мне плевать на всех. Меня не сводит с ума пересчёт покалеченных мною жизней. А ты, Паскаль, тонкая и хрупкая, молодой побег; этот ураган может погнуть тебя, но вряд ли сломает.
А что, если бы мы больше не увиделись? Ты никогда не узнала бы, сколько силы в тебе, какая несокрушимая воля начиняет твои вены и жилы под этой прозрачной пергаментной кожей. Моя жестокость сделает своё верное дело: зародит в тебе, слабом сероглазом олене, тёмную клейкую силу. Ты перерастёшь своего юного мальчика, сядешь в блестящий стальной самолёт, в котором так страшно кружить над морем. И когда ты испугаешься, я сожму твою влажную ладошку так сильно, что пальцы побелеют. Мы будем спокойно смотреть на всех бьющихся в панике людей, ты заметишь, что все они похожи на выловленных рыб, немощно раскрывающих рты. И ты заплачешь, мой незаметный трус. Но ничего не случится с нами. И когда самолёт приземлится, ты выдохнешь протяжно и облегчённо, мне покажется, что твои лёгкие бездонны, раз тебе удаётся хранить в них столько воздуха.
И мы возьмём такси, водитель-марокканец будет болтать на чужом и тебе, и мне языке, а ты прильнёшь к окну, прижмёшься лбом к холодному стеклу и с явным благоговением будешь смотреть на проплывающий мимо город, пряничные дома, мутные каналы и сгорбленных голландцев в чёрных и бежевых плащах на старых гротесковых велосипедах. Твоя взволнованность передастся мне, я посмотрю на город иными, детскими глазами, как в первый раз. Я вижу это так сейчас, я будто предвижу это.
Мы выбросим, наконец, твои старомодные платья и купим тебе самые синие джинсы. В тебе нет лишнего, мне не хочется ломать в тебе что-то, ты вся скроена красиво и достойно, такая ладная.
