Помню тот вечер ясно, как вчера: к отцу пришли портовые друзья, компания пройдох, трудяг и негодяев. После сытного ужина и обильной выпивки в честь крупной выручки мужчины уселись за карты. Крики стояли на весь дом, кого-то постоянно обвиняли в мухлеже, кого-то кляли за улыбнувшуюся ему фортуну. Отец был плохим игроком, бесхитростным, предсказуемым и оттого вечно придирающимся к остальным. Страсти кипели, атмосфера накалялась, гости горланили, кто-то пел, кто-то сквернословил. Я лежала под одеялом и молилась, искренне и с той неподдельной верой, что присуща только детям и старикам. Мама заглянула ко мне, тихо села на край кровати и шёпотом сказала: «Не бойся, взрослые просто играют, ничего страшного не происходит». – «Как папочка?» – спросила я. «Проигрывает. Как обычно», – ответив, мама выдохнула так протяжно, словно хотела что-то вытолкнуть из себя, но никак не могла. Она попыталась стянуть с меня одеяло, но я уцепилась за его край и что есть мочи потянула его наверх, так высоко, что оно оголило ноги до колен. Я не хотела показать своё лицо, красное от недостатка кислорода и всё мокрое, мной овладел стыд за эти детские слёзы. Мама настойчиво пыталась выудить меня из-под одеяла, и между нами завязалась бессловесная борьба, невнятная возня, и кто знает, чем бы она закончилась, если бы нас не прервал громкий отчаянный крик отца, настолько яростный, что вызвать его могло либо разгромное поражение, либо сокрушительная победа. Мы, не сговариваясь, сорвались с места и кинулись в гостиную. В дверях стоял отец, сильно пьяный, вспотевший и почти безумный. Над головой двумя руками, словно корону, он держал одну-единственную карту – червонного короля. Не успев притормозить, мама почти врезалась в него, ахнула и неловко заключила в объятия, отец прижал её голову к себе локтем, не отнимая обеих рук от карты, и восторженно закричал: «Победа! Этот король сделал нас богатыми!» Я хотела обнять отца, но не знала, как обойти маму, стоявшую между нами, поэтому нелепо мялась позади. «Паскаль, малышка, это тебе», – отец протянул мне карту. Я схватила её и убежала к себе, по моим щекам снова текли слёзы. Волнение, страхи и резкие эмоциональные скачки сделали своё дело, и я заснула сразу же, как оказалась в постели, с королём на этот раз.
Утро показало, что не разбогатели, хотя папа впервые на моей памяти вышел из-за стола при деньгах. Проснувшись, я не сразу поняла, почему под моей щекой лежит игральная карта: утром всё произошедшее казалось одним из моих бредовых снов. Но король был там, лежал в моей постели. Я принялась разглядывать его: безусый, совсем юный король, похожий больше на молодого пажа, сжимал в левой, сердечной, руке меч, поднятый над головой так, словно он намерен её отрубить. Король сердец с разбитым сердцем? Король-самоубийца? Пожалуй, с того утра и на долгое-долгое время этот король стал моим возлюбленным. По мере взросления я придумывала всё новые объяснения этому треклятому мечу: мне то казалось, что он хочет разрубить им сердце после разочарования в любви, то виделась в этом жесте готовность бороться за любовь до последней капли крови.
И вот теперь, спустя столько лет, в моём кармане была эта порядком истрепавшаяся карта, к которой в компанию угодил билет туда, куда мне не стоит, но очень нужно попасть. Я стояла у моря, мутного, полного щепок и прочего мусора, повзрослевшая и так никого не полюбившая. И не могла понять, что со мной творится.
Вот ведь как: есть я, есть Симон, есть наша свадьба, до которой рукой подать, и есть рука, которая не хочет тянуться вперёд. Ещё есть человек с расплывчатым лицом, необъяснимого цвета глазами, смолянистыми живыми волосами – всё в ней словно живёт своей отдельной жизнью; есть блюз, который наполнял мою голову так плотно и уверенно, как не смогла бы ни одна мысль, даже самая глубокая. Ну и что с того?! Послушай, море, все мои дни одинаковы в профиль, одинаковы поступью, одинаковы осанкой. Что было вчера – среда, кажется? И чем она отличалась от вторника? Разве от такого однообразия не остаётся привкус ничего во рту? Что произойдёт, если я не буду приходить к тебе две недели, месяц, год. Для тебя – ничего. Навряд ли ты заметишь моё исчезновение, а если и так – заменишь меня на любую другую, готовую караулить твой сон, выкладывать тебе свои непритязательные новости, ранить тебя камнями. Неужели ты не понимаешь, что эти наши диалоги – признак моего безысходного, бесконечного одиночества?
