Один и тот же сон на протяжении всей жизни. Он удивлял и покорял меня, после – пугал. Временами это видение обнадёживало, временами – удручало. Но оно неизменно сопровождало меня каждую ночь, без исключений. Мой отец в детстве дружил со старухой, живущей на горе (тогда она, конечно, не была ещё старухой), и она говорила, что оловянные пули – к хорошим вестям. С какой стороны ждать этих вестей, она не уточняла. Я ждал их в семь лет, мне не терпелось в восемь, в десять я терял веру, но не терял надежду, в двадцать, когда я изменил семейной преданности этому металлу и стал обычным рыбаком, когда сыграл свадьбу на весь город с самой честной девушкой, я как никогда после находил пророчество старухи сбывающимся. Когда у меня родился сын, здоровый, красивый мальчуган, когда следом родилась дочь, тонкая и прозрачная, с родинкой на щеке (что, несомненно, было признаком счастливой судьбы), я возлагал большие надежды на дырявящие меня пули. А годы шли.
От деда на память у меня остался нож, мягкий и бестолковый, но моя находчивая жена нашла ему достойное применение: она наловчилась чистить им рыбу, да так ладно у неё это получалось, что делала она это быстрее всех женщин города. Мне снились неизменные пули и в ту ночь, когда в полном штиле мы дрейфовали в море, когда к полудню вернулись с хорошим уловом и попутным ветром, когда, стоя по колено в воде, моя ненаглядная жена разделывала только что пойманную рыбу и уронила нож. Не то чтобы я был грубым или жестоким с ней, но она искала нож до вечера, боясь сказать мне о потере, но так и не нашла. Я был огорчён, но не более того. Чувствовал ли я что-то? Знал ли наверняка, что это не к добру? Да нет. И как вы думаете, снились ли мне пули в ту ночь? Разумеется.
Снились они мне и на следующую ночь, хотя я и не ждал никаких вестей, и потом. И когда мой десятилетний сын не вернулся вечером домой, я не ощущал ровным счётом ничего. Ночь мы с друзьями искали его среди деревьев и домов, будили сонных мальчишек в их уютных постелях, но никто из них не видел моего сына. А утром на берегу его обнаружил наш пёс, прилёг рядом и охранял, покуда не завидел меня, а чуть узнав вдалеке, бросился ко мне с хрипящим жалобным лаем. Я не сразу понял, что стряслось с собакой, не сразу различил лежащее на берегу тело, а когда, наконец, вдруг понял, перестал чувствовать свои ноги, да так и застыл, дурак дураком, на одном месте. Из белой обескровленной ноги моего мальчика торчала рукоять проклятого дедушкиного ножа.
А пули продолжали мне сниться, хотя с тех пор всё в нашей жизни как-то изменилось. Я больше не спешил домой, да и между мной и женой пролегла непонятная трещина немой вины, хотя, конечно, я не смел сказать о том, что это она потеряла нож, однако она сама прекрасно всё понимала. И в какой-то день мы вовсе перестали разговаривать. Нет, это не было нашим решением, но так случилось. Она молча наливала мне супу в оловянную миску, я молча тёр о рубаху оловянную ложку, и даже наша дочь пела все песенки про себя. Так прошёл год. Несчастье так и не смогло пробить мою броню, но оно затаилось в каждом уголке нашего дома, в котором я почти не бывал, оно стало мужем моей жене, отцом моей дочери. Дочь лепила человечков из хлебных мякишей и ходила к морю топить их. А я всё думал, что она подкармливает рыб.
В один день я вернулся домой под вечер, но ни дочки, ни жены там не было, хотя все вещи были на месте. Я прождал их до утра, а утром ушёл за рыбой в море. Вернувшись через два дня, я нашёл дом таким же пустым и нетронутым, а весь город уже судачил об исчезновении моей жены и дочери. Их искали женщины и мужчины почти неделю, но тщетно. Никто не думал, что они могли уехать, ведь из нашего города нельзя уехать, да и куда бы они подались. Их будто бы никогда и не было, как не было никогда добрых вестей, хотя мне снились по-прежнему эти безмозглые оловянные плевки. Всё выглядело так, будто ничего не изменилось. Страшно. Со временем мне начало казаться, что я придумал свою семью, и только вещи, женские платья, дочкины игрушки, сыновья могила, чернозём на кладбище – всё это было доказательствами и уликами одновременно. И тогда я собрал их вещи в огромные коробки и отнёс на чердак. Так я окончательно предал мысль об их существовании.
В любом другом месте меня бы приняли за сумасшедшего, но только не здесь; люди здесь привыкли ко всяким странностям, они живут в каком-то сказочном безвременье, и нечего тебе тут делать, маленькая потерянная Паскаль. Я давно наблюдаю за тобой, девочка. В ночь, когда ты родилась, я не сомкнул глаз. А после мне перестали сниться сны. Это славный знак, Паскаль, своим появлением ты уже что-то изменила, хотя другие ничего не меняют целой своей жизнью. И, конечно, кто, если не ты, сбежит отсюда? Хотя ты не знаешь даже моего имени, я понимаю, как страшно тебе сейчас, но прошу тебя: возьми мои силы, возьми остаток моей жизни, разорви этот круг.
