Ничего в этом нет – просыпаюсь и прислушиваюсь, спит ли она. Меня всегда интересовали кровавые побоища: олень, поданный на белой керамической тарелке, безвкусен; олень, убитый спустя два часа гона с борзыми и лошадьми, разделанный собственноручно, – подарок небес. Не проглоти язык. Так и ты, несмышлёныш, волнуешь меня, покуда сопишь в другой комнате, пуская слюни на подушку. Покуда бегаешь переодеваться в ванную. Съёживаешься, когда я шлёпаю в одной рубашке на кухню за водой. Ты бесподобна. А я? Я всё же удосужилась натянуть футболку и джинсы, прежде чем прошествовать за гитарой. Настраиваю её наспех. Я – показушник. Клоун, если хочешь. Зови как угодно. На пальцах мозоли от струн. Привыкшие к инструментам другой ценовой категории, они отказываются зажимать аккорды, но я беру ситуацию э-э-э… скажем, в свои руки, заставляя их играть. Потом голос. Он разливается по комнате неохотно, но так неминуемо, властно, сильно. Представляю твоё лицо, если вдруг ты запомнила ту песню по радио. Я достаточно быстро его вырубила. И я пою, воображая, что за стеной ты не находишь себе места, слыша мои слова. Горло – скала, по которой срывается в пропасть горная прозрачная вода.
Запинаюсь на барре, забываю слова. Прокашливаюсь, пропуская куплет, продолжаю. Я давно так не пела, самым краем живота.
В этих словах не было ни особой силы, ни какого-то двойного дна. Но было моё сердце. Я никому так не пела. Слизываю соль, добравшуюся до верхней губы, не останавливаюсь, пою тебе одну за другой песни, ранящие меня. Тебе будет чем гордиться, Паскаль. Хотя это минное поле, что-то придётся кинуть ему в жертву. Обещаю не забирать всего. Чтобы подняться после этого, надо чувствовать почву под ногами. Но об этом я подумаю позже. А пока я гоню мысли из башки. И просто собираю лошадей на охоту, пока егерь не кормит собак.
Во всём свой смысл. В промежутках между песнями я напряжённо прислушиваюсь, желая получить неопровержимое подтверждение попадания в цель. Но от тебя ничего не слышно. На шестую песню начинаю сомневаться в целесообразности этого поступка.
Но не можешь же ты просто спать. Вот так всегда. Терпение – слово-стремление. Никогда не умела выдерживать паузу. Научишь? Откладываю гитару, бесцеремонно врываюсь в твою комнату. Нет привычки стучаться. Ты, одетая, лежишь на постели, руки сжаты в кулаки, пальцы побелели. Молчим и смотрим друг на друга, как смотрели бы при встрече северный и лесной медведи, до последнего не до конца уверенные в существовании друг друга. Впечатляет, да? Твои губы поджаты, на лице не то чтобы полное безразличие, но вообще ничего. Пугаешь меня. Сейчас ты так похожа на мёртвую, вот никогда не думала, что ты такая – коктейль, в который пожалели ром.
– Ты поёшь?
Так ты у нас мисс Очевидность, не меньше? Ага, пою. А Земля крутится вокруг солнца.
– Извини, не хотела будить, просто не удержалась.
– Да ничего. Я… да… я… просто…
Ты так и не рождаешь эту фразу, замолкаешь, лежишь, твои щёки краснеют. А глаза наполняются слезами. Замечаю, как сосредоточенно ты не позволяешь им выбраться за пределы век. Мне стыдно и жалко тебя. Я с детства была из тех детей, что бездумно затевают опасные игры, не видя толком в них смысла, но из упрямства доводят до апогея. Ты маленькая дурочка с испуганным большим сердцем. А про Солнце с Землёй ничего до конца не ясно.
– Да, я пою, так что смело заказывай музыку. А пока вставай, у нас грандиозные планы на день. Умойся, я приготовлю что-нибудь на завтрак. И, кстати, в шкафчике за зеркалом есть новые зубные щётки, если ты вдруг свою забыла.
А я теряю хватку, странно: могла там же перекусить тебе горло, а не стала. Что я вообще творю и зачем? Мне давно наскучили все эти трёхходовые партии с незнакомцами. Чёрт. Кофе рассыпала. Ничего, не нервы – усталость. И это утром-то. Самоанализ всегда был моим тайным оружием, ядом, втекающим в кровь через нос, трахею, лёгкие. Почему я вцепилась в тебя мёртвой хваткой сейчас, почему ждала звонка всё это время? Хороший вопрос, я много думала над ним. И додумалась-таки до нетривиального ответа: Паскаль, ты мой шанс начать с чистого листа, с нулевой страницы.
