Так я простилась с отцом, как сухая сука. Почему как – именно ей я всегда и была, самодовольной чёрствой сукой. Это природа, от неё никуда не сбежишь. Да я, признаться, никуда и не бежала. На долгие годы я снова оказалась наедине со своей шебутной жизнью, в которой было всё, о чём мечтают низкопробные актёришки или неслучившиеся певцы. Сейчас модно рассуждать о преувеличенной ценности денег: мол, можно стать сильнейшим бойцом, занимаясь в подвалах, или научиться играть на фортепиано, имея под рукой только самоучитель и нарисованную на картоне клавиатуру. Можно вырастить всесторонне развитого ребёнка, рассказывая ему на ночь свежесочинённые сказки, одевая его в секонд-хендах и водя в походы вместо разнообразных секций. Не берусь говорить, что всё это дикая чушь, но одно могу сказать наверняка: с деньгами проще, чем без них. С деньгами, славой и талантом – в три раза проще. Да, есть такое, что многие радости обывателей не приносят тебе со временем никаких эмоций: не радуют дорогие рестораны или брендовые вещи, не впечатляют президентские люксы, не влекут экзотические страны. Люди, ставшие доступными, теряют в цене и весе. Романы, перевалив числом за три десятка, кажутся чередой повторяющихся фаз, однотипных сцен, и, может, только в самом зачине, в завязке ещё как-то волнуют, интригуют, заводят. Я давно уже усвоила, что люди не придают большого значения жалобам на жизнь своих успешных современников, да и жаловаться мне было особо не на что. Сверяя свои достижения с достижениями других, я всегда приходила к выводу, что имею всё (и даже больше), кроме разве что ребёнка.
Множить себя мне не хотелось. Даже лучшая моя копия виделась мне удвоением страданий и кошмаров, что уж говорить о том, что копия, вероятнее всего, была бы далеко не лучшей. Поэтому тема продолжения рода откладывалась год за годом на некое никогда не наступавшее будущее. Я решила про себя, что годам к сорока сподоблюсь-таки родить, чтобы не особенно горевать в старости об упущенной возможности, найму нянек и продолжу жить в режиме самоупоения/самоуничтожения. Но этим планам не суждено было сбыться. Вот почему.
Мой новый агент, третий по счёту после Фредди (с ним мы разругались вхлам ещё во время записи второй пластинки), оказался парнем усердным, но не слишком смышлёным. Он вёз меня на съёмки вечернего шоу, достав из постели силой (бессонная ночь, наложившаяся на начинавшийся грипп и двойную дозу анальгетиков), когда у него зазвонил рабочий телефон. «Твоя мама звонит», – буднично сказал этот придурок и принял вызов, переключив его на громкую связь. В машине раздался треск, словно на заднем фоне кто-то молол кофе, и голос, постаревший выцветший мамин голос, взорвался в моей голове пушечной канонадой. Она повторила несколько раз «алло», проверяя успешность соединения, а потом решительно и сухо произнесла: «Мне надо поговорить с дочерью». Не успела я опомниться, как мой тупорылый агент ответил: «Она как раз рядом со мной, она вас слышит».
Часто жертвы изнасилований рассказывают о ступоре, который мгновенно подчиняет себе их тело при нападении, – со мной произошло что-то подобное в той пробке на бульваре, которого я до сих пор старательно избегаю, оказавшись за рулём.
– Дочь?
Я молчала. Но мама, кажется, и не надеялась на диалог.
– Я долго оттягивала этот момент, всё никак не находила нужных слов, чтобы тебе сказать, но за последний месяц моё состояние так резко ухудшилось, что тянуть дальше некуда. – Она вздохнула и закашлялась, на заднем фоне звучно разбилось что-то стеклянное.
Разбилось что-то стеклянное. Звук, с которым в дурацких компьютерных играх герой срывается в пропасть. Я сидела в чёрном вытянутом седане, свежий салон которого пах кожей и пластиком, солнце ласково подпекало мой чёрный комбинезон, дома меня ждала початая бутылка арманьяка 1947 года и смазливый собутыльник, неотразимый настолько, чтобы ходить по квартире в одних шортах. В соседней машине белокурая кукольная девочка смотрелась в зеркало и поправляла пряди непослушных волос в мелких кудряшках, упрямо лезшие ей в глаза. Машины покорно стояли на светофоре, и воздух искажался, закручивался в невидимые воронки под напором бензиновых паров. Я опустила окно и закурила, в нос ударила смесь прогретого асфальта, выхлопных газов и того весеннего запаха, который не удалось повторить ещё ни одному парфюмеру.
– Мне бы хотелось… если, конечно, ты сочтёшь это возможным, повидаться с тобой в ближайшее время, – продолжал голос, несущийся из динамиков, щедро распределённых по всей машине. – Дело в том, что моя болезнь, скорее всего, передалась тебе. И в том, что она не лечится.
Это не со мной, это не со мной. Дурацкий сон, глупая фантазия, страшилка из детства. Я сломала сигарету, яростно стряхивая пепел, и полезла за новой. Установилась тишина, не полная, но достаточная для того, чтобы я могла расслышать собственное сердце, усердно пульсирующее в висках.
– Выключи эту хрень, – прошипела я. Но звонок и без того каким-то чудом сорвался. В машине заиграло радио. – Поворачивай. Едем домой.
