Дома я залезла под душ, и освежающая прохладная вода начала смывать с меня запах старости и разложения, который, казалось, просочился через телефон и осел на моих волосах. Внутренний жар вперемешку с дрожью и ознобом изматывали меня оставшийся вечер, ртутная змейка ползла вверх, пока я не залила снотворное стаканом арманьяка. Тысяча девятьсот сорок седьмого года.
Грипп полностью захватил моё тело за несколько часов. Следующие пять дней меня жёстко лихорадило, я просыпалась только для того, чтобы выпить очередную дозу жаропонижающего и добрести до туалета. Мысли и сны перемешались, и я потеряла власть над своим сознанием. Периодически в бреду в голове всплывали фразы «не лечится», «моя болезнь», «состояние резко ухудшилось». Но все они не собирались даже в одно мало-мальски складное предложение. Во сне я оказывалась то в комнате, в которой проводила лето, там, где бар, у моря, то в закулисье, среди разбросанных инструментов и пустых бутылок, и видела себя со стороны: в чёрной рубашке с закатанными рукавами, в чёрных очках, с тлеющей сигаретой в руке. Потом меня уносило в прохладный мартовский вечер на Сан-Микеле, на покрытый кипарисами остров-кладбище в Венеции, где я терялась и часами ходила среди надгробий разных эпох и стилей, пока не наступала ночь. И с темнотой длинные, лишь издали похожие на живых существ тени отделялись от стен, вырастали меж деревьев, поднимались из-под гранитных плит и тянули ко мне свои корявые руки, даже не руки – корни. После каждого сна я просыпалась от собственного крика в липком едком поту, залившем простыни.
А потом болезнь ушла так же одномоментно, как и пришла – я проснулась очередным утром и обнаружила себя прежней, оставались лёгкие следы ломоты в теле и тяжёлая голова – не более. Первым делом я уволила своего агента, спешно избавилась от ничего не понимавшего любовника и уехала в горы, чтобы продышаться хорошенько и подумать. Наследственная болезнь, наследство, от которого не предполагается отказа. Ха. Интересная многоходовочка. Я часами пила безвкусные травяные чаи на веранде наспех арендованного шале и прислушивалась к себе. Не считая сухого кашля, оставшегося после гриппа, который я усугубляла беспрерывным курением, меня ничего не беспокоило, моё тело не походило на приют смертельной болезни. Никаких признаков скорой немощи или фатальной угрозы – ничего.
Мне всегда везло, я считала, что нет такого желания, что мир не исполнил бы для меня. И их, по большому счёту, не было. Пытаясь просчитать риски, силясь нащупать тонкое место во всей этой сюрреалистичной истории, я неизменно утыкалась в твёрдое внутреннее убеждение, что со мной такого случиться не может. Просто не может, по определению. Мне даже удалось сочинить более-менее гладкую версию умысла, который преследовала моя мать, задумывая это нелепое враньё. Я, словно следователь, начала с поиска мотива, упёрлась в деньги и почти успокоилась на этом. Случались моменты, когда паника добиралась до меня и охватывала целиком, сковывала тугим коконом, почти лишала рассудка, но они быстро сменялись бравадой и залихватским равнодушием.
Столкнувшись с простым двоичным выбором между ехать – не ехать, знать – не знать, разбираться – не разбираться, я склонялась ко всем возможным «не» разом. Присущий большим потрясениям и катастрофам ужас ослабевал по мере того, как я уверялась в собственной неуязвимости и избранности, и, хотя процесс самоубеждения проходил не так гладко, как мне того хотелось, домой я возвращалась уже той холодной неуязвимой глыбой, какой привыкла себя представлять.
Ничто не захватывает человека так глубоко, как собственная жизнь с надуманными целями и неправомерными амбициями, со всей палитрой эмоций, что человеческое существо только может себе позволить. И бурный событийный поток уносил меня всё дальше от того нелепого звонка посреди подтаявшего на солнце бульвара, всовывая всё новые и новые происшествия между мной и днём, отравившим мне на время кровь – так, прикупив новую книгу, мы усиленно протискиваем её на забитую полку, и зачастую успешно. Изредка я вспоминала про нависшую надо мной угрозу, но скорее мимоходом, где-то на заднем фоне.
Мама умерла ровно через два года после нашего одностороннего разговора – пунктуальность, не свойственная ей при жизни, но нагнавшая-таки в самом конце. За это время я успела отрастить волосы и снова состричь их, сменить машину и получить пару званий и статуэток – так вроде бежишь дни напролёт, справляешься с задачами, достигаешь целей, а потом оборачиваешься назад и понимаешь, что ничего особо и не сделал. О её смерти мне должны были сообщить утренние газеты, но я легла спать немногим раньше, чем их пустили в печать, поэтому разносчиком дурных вестей пришлось выступить уборщице, пришедшей ко мне в полдень по договорённости, о которой я успешно забыла.
Выбросилась из окна в побеге от настигающих её последствий аутосомно-доминантного генетического заболевания нервной системы – синдрома, наметившего меня своей следующей жертвой с вероятностью в пятьдесят процентов.
