Усталость и алкоголь забрали твою насторожённость и боязливость, растащили по частям твоё представление о благопристойности, выкинули из головы совсем уж абсурдные идеи про обязательства и долженствование – в общем, сыграли на моей стороне, и сыграли отлично. Ты почти расслабилась.
– Зато теперь мы можем выходить курить вместе, и мне не придётся всё время ждать тебя одной, – она улыбается невинно и совсем по-домашнему, словно она здесь давным-давно. – Чему научить тебя в ответ? Чтобы было один-один?
– Дай подумать…
– Я умею чистить любую рыбу, снимать её со всех костей, вялить, коптить, солить, сушить…
– Ты лепишь из пластилина?
– Что? – недоумевает она. Да, странный вопрос, куда-то не туда меня занесло. – Это же для детей… в детстве лепила.
– Я почему-то подумала, что да. Верить. Научи меня верить.
– В моих богов? В смысле, говорить с ними?
– А у тебя их много? Подожди-подожди, я думала, ты христианка, нет?
– Нет. У нас верят в дохристианских богов.
– Ну прямо всё не по-людски… – Я засмеялась, она нет. – Научи не бояться верить.
– Как? Я не знаю, как этому научить.
– Просто продолжай, никогда, слышишь, никогда не… просто не смей останавливаться.
Вот это взгляд – апофеоз непонимания. Ничего-ничего, ты запомнишь эти слова, а поймёшь, когда время придёт. Оно ко всем приходит. Вино стоит нетронутым. За что выпьем? Давай просто так – давай. Ты делаешь громкий глоток, ещё один, щёки розовеют, глаза блуждают по столу. Ещё глоток и спать, идёт? Ты делаешь его.
– Хочешь спать? – ты киваешь. Не просто хочешь, ты спишь на ходу. – Иди ложись, я ещё посижу.
– Споёшь мне колыбельную? Пожалуйста.
Спрашиваешь! Легко! Чушь, конечно, но мило же. Неимоверно мило, даже слащаво, чистый сироп. Уходишь облачаться в свою инфантильную пижаму, будь она неладна. С желаниями следует быть осторожнее, они сбываются всегда с какой-то подковыркой. Вот возьми меня: я просто хотела петь для тысяч людей. Не для денег, нет. Скорее для правды, как ни смешно об этом говорить сейчас. Тогда мне нужно было за что-то зацепиться, ухватиться, проглотить крючок, выбраться из этой вязкой воды. И мне это удалось, однако правдоцель всё чаще скрывалась из вида, размывалась, тускнела, пока совсем не затёрлась тем наносным, что я притащила в свою жизнь.
Вообще люди врут. Всегда. Всем. Никаких исключений. Ты врёшь мне, Паскаль. Врёшь, что не знаешь, зачем ты здесь, врёшь, что не боишься, врёшь, что боишься. Любое изречённое слово – враньё. Я вру тебе. Постоянно. Каждой вялой улыбкой, каждым смягчением угла, умилением, тревогой, всем тем, что принято считать искренностью. Мне врут продюсеры, менеджеры, музыканты. Врут все те, кто «забывает» поздравить с днём рождения, да и те, которые поздравляют, – тоже по-своему врут. К слову, мне вот всегда было чуждо стремление продемонстрировать способность наплевать на кого-то, ведь если ты делаешь что-то с оглядкой на человека, пусть даже назло или вопреки ему – ты всё ещё зависим, всё ещё в плену. Все эти человечьи игры – сущий бред же.
Люди соприкасаются со мной, сталкиваются и проходят мимо, мимо, мимо. Это ничего не меняет, не греет, даже уже не ранит. Бесперспективные разговоры, безвкусный секс, бессмысленные свидания. Чего в этом больше: страха одиночества или похоти? Лишь однажды среди всех этих одномастных лиц, тел и голосов мне повстречался человек.
Он сам нашёл меня. В первую встречу мы сидели в сетевом унылом кафе и разговаривали, он клал руки на стол, ладонями вниз, и на столе оставались влажные следы, он волновался, он хватался крепко, двумя руками, за кружку с какао, но зубы отбивали предательскую дробь по керамике (сколько потом я вслушивалась в шум всевозможных пирушек, надеясь хоть раз ещё услышать этот звук, и вот совсем недавно ты воссоздала его, Паскаль). Человек улыбался много, слушал жадно, и, хотя он воспринимал мир картинками, а я звуками, в нас не было ничего лишнего, ничего противоборствующего.
Бывает, нам встречаются такие люди, с которыми ничего – возможно, зато невозможно всё. Этот оказался из них. Мы не могли приятельствовать, потому что это было мелко и плоско. Дружить? Чуть лучше. Да намного лучше: глубина, близость, пресловутое доверие – всё. Но дружба оказалась чересчур стерильной для нас обоих, она лишала нас дна, того исподнего дна, за которым обычно что-то есть. Что там ещё? Вражда? Любовь? Первое было бы отличным: не приходилось бы даже встречаться, ведь ненавидеть можно дистанционно, не опираясь на кривые улыбки и длинные рукава посреди лета. Загвоздка: не было повода. А беспочвенная ненависть похожа на семимесячного ребёнка с неразвитыми гениталиями и большим непропорционально развивающимся риском. Кажется, выпадает любовь. Браво, господа. Бинго! Только и тут не обошлось без подвоха. Мы были слишком идеальным совпадением, настолько безупречным союзом, что диссонировали с мироустройством. Природа просто не могла позволить существовать чему-то настолько совершенному. И она не позволила.
