Человек был обнаружен на скачках, человек ставил на вороных молодых жеребцов, которым мешало глухое невезение. У человека в руках с недавних пор всегда оказывался чёрный фотоаппарат с огромным вычурным объективом. Мне казалось, что объектив был нужен исключительно для того, чтобы обманывать всех, кто знал его раньше. Я так и видела, как, заметив какого-то знакомого, человек утыкался в видоискатель, лишь бы не здороваться. Вороные жеребцы ломали себе и жокеям шеи на поворотах, вороные жеребцы спотыкались и падали, вороные жеребцы сдыхали, исходя пеной на финише. Но кому они интересны, эти молодые глупые жеребцы? Разве что зевакам, испытывающим слабость к развороченным животам.
А потом человек позвонил мне впервые за долгие месяцы наших молчаливых случайных встреч (гори они огнём) – попрощаться. Это случилось промозглым серым октябрьским утром, уже ничего и не осталось от той самой травы, на которой сидели мы летом перед моим домом. Я везла человека в аэропорт, ветер был такой силы, что легко тушил мои сигаретки. Оказалось, что у человека почти нет вещей, а, может, он просто ничего не хотел брать с собой. Дворники справлялись с дождём, я – с вопросами, располосовавшими мне голову. С кем? Куда? Для чего? Отчего? Надолго? Не знаю, как следует прощаться, когда тайна волнует больше самого расставания. А человек заулыбался мне, когда на горизонте завиднелся аэропорт – серый нерасторопный носорог.
Мы вышли из машины, и он насторожённо потрепал меня по волосам, прокрался ледяной рукой под куртку по спине, притянул к себе и мягко поцеловал в уголок губ. Так чисто, так невинно. Человек, для меня ты навсегда останешься таким, как в том моменте: безгрешным, любящим, горюющим в преддверии разлуки с необозначенным сроком действия. Потом – пили в каком-то безымянном аэропортовском баре чистые джин и виски, так же уютно и спокойно, как сидели когда-то на траве. Человек говорил, что запутался, потерялся, почти лишился себя и рассудка, что уедет, начнёт всё сначала, соберёт себя по косточкам, по суставам, по сосудам, шаг за шагом. Вернётся, и мы обязательно выпьем ещё и поговорим. Человек говорил, и глаза его наполнялись прозрачной досадой и безысходностью. Дождя ему было недостаточно?
А потом человек ушёл в сторону взлётных полос, я – к машине. И мне всё казалось, что его самолёту скользко на земле и нет места на небе, что надо бы обернуться, воротиться, остановить. Надо бы, надо бы… Глубокой ночью, сидя в одиночестве на полу той самой прихожей, выучившей наши тела, запомнившей нас горячими и откровенными, я складывала из листов белой глянцевой бумаги самолётики, запускала их, но они, как заколдованные, уходили в крутое пике и разбивались об пол.
К утру всё было кончено с человеком. Кончено. Это ведь ближе к ничьей, чем к проигрышу. Земля, как и я, ещё никому не прощала попыток ускользнуть.
– Эй, ты забыла про меня? – сонная, потерянная, ты стоишь в дверях, твоё лицо искажено возмущением и протестом. – Я уже заснуть успела, а ты всё не идёшь…
– Куда?
– Спеть мне колыбельную, мы же договорились.
– Чёрт, я совсем забыла, честно. Но раз ты уже заснула, то, может, обойдёмся без колыбельной?
– Но ты же обещала! – ты настроена решительно, может, лучше не поить тебя, а то такой напор мне не по нраву. – Уже очень поздно, что ты тут делаешь?
– Я вспомнила одного человека.
– Какого?
– Похожего на тебя. Правда, вы очень похожи. Если верить в перерождение и прочую чушь… – запинаюсь. Зачем тебе это знать? Да и что я расскажу? Как желала смерти тому, кто по глупости вознамерился меня обуздать? Как мои бесценные желания имеют свойство сбываться по щелчку пальцев? – Вы очень похожи…
– Ты по нему скучаешь?
– Нет. Что ты… Скучать бессмысленно, всё равно былого не воротишь.
– Он ушёл?
– Да.
– От тебя?
– Да.
– Умер?
– Ушёл.
– Если просто ушёл, то может вернуться.
– Этот не вернётся.
Поставила тебя в тупик? Извини, сама ненавижу, когда говорят загадками. Но и объяснять тебе что-то уже не в силах. Перерождение – что за идея, для этого как минимум ты должна была родиться после его смерти. Я вдруг понимаю, что дьявольски, непотребно устала… и, в общем, совсем не важно, откуда ты взялась и что за всем этим последует.
– Пойдём, спою тебе? И ляжем, наконец.
Ты заходишь в мою комнату так, будто от любого звука тотчас же заорёт сигнализация, словно на полу битые стёкла и гвозди. Садись на кровать, непокорная. Залезай под одеяло, не мёрзни. Ты решаешься на всё слишком долго, так долго, что твои решения, принятые с кровью, перестают что-то значить. Когда-нибудь ты поймёшь, что ничего здесь не имеет веса, кроме времени. Счастлив тот, кто вовремя.
– Что тебе спеть?
– Колыбельную же!
– Я не знаю ни одной.
– Серьёзно?
– Увы…
– Тогда спой свою самую любимую песню…
– Прямо самую-самую?
– Угу…
