– Что – это всё? Путешествие? – В твоём голосе явственно слышна надежда на недопонимание, но это не оно, детка, не оно.
– Ну да, эта история. Что ты будешь делать, когда вернёшься?
Охотник на эмоции, безжалостный жнец человеческих слабостей, некто в капюшоне и без лица – так я рисовала бы себя, соберись как-то создать автопортрет; обезличенная фигура, лишённая всякой привлекательности и лоска, тень, одежда на вешалке, блик на стене. Жадный до чужой крови и честности карлик, василиск-переросток, не знаю. Угрюмый пастырь собственных комплексов и сквозняков, температур, пробирающих в ночи, и бесконечных сомнений. Мне понадобились годы на то, чтобы обзавестись кое-какой самоуверенностью и спокойствием, годы, потраченные на собственную спесь и жалость к себе, спущенные впустую годы. Я хочу значить для тебя, Паскаль, иметь вес и знать об этом. Очередная крамольная цель, только теперь уже, возможно, последняя.
– Я забуду тебя.
Дудки. Ну уж нет, моя милая, теперь ты действительно переходишь всякие границы. Забывать меня – искусство для избранных, вымершее давно искусство, оно требует десятилетий жизни и полной самоотрешённости, тебе не сдюжить. Это просто невозможно устроить.
– Как?
– Только ты и я в курсе, где я, больше никто, правильно?
– Почём мне знать? Твоя жизнь – твоя ложь, – ты начинаешь злить меня, и это всё труднее скрывать.
– Никто, кроме нас двоих, не знает. И я сделаю всё, чтобы никогда не узнал. А это означает, что мне придётся выдумать для всех гладкую и скучную, скучнее даже меня самой, историю о том, где я провела эту неделю.
– И что ты скажешь?
– Не знаю, я ещё не придумала.
– Какого порядка?
– Ну, например, устроилась на рыбный завод…
– На неделю? Зачем? Они спросят, зачем.
– Чтобы накопить денег на свадебное платье. Или на подарок родителям в благодарность за свою жизнь. У нас принято перед свадьбой благодарить семью, из которой уходишь, за годы, проведённые вместе.
– Как сладко, аж противно.
– Не злись. Сама же спросила. – В твоих жёлто-коричневых глазах играют огоньки проплывающих мимо лодок, зрелище что надо, я тебе скажу.
– Я ждала другого ответа.
– Я знаю. Но я сказала правду, просто правду…
– И как ты это видишь? Как протекает этот самый процесс забывания в твоём понимании?
– Я придумаю параллельную реальность для этой недели и поверю в неё, придумаю запахи, цвета, коллег по цеху, виды рыб, усталость после смены, дешёвое общежитие, даже скромные ужины на кухне этого общежития – всё. Детали, особенности, придумаю в таких подробностях, что засомневаюсь, что могла это придумать. И тогда у меня встанет выбор между двух сюжетов одной недели моей жизни и…
– И придуманный будет реалистичней оригинала, так?
– Да.
– И ты выберешь его.
– Да…
По каналу, крадучись, пробирается старая лодка, увешанная кучей восточных колокольчиков – как-то их называют, музыка ветра, что ли – деликатное многоголосье подбирается к нам. По ком звонит колокол, в самом деле?
– И зачем?
– Чтобы смочь дальше жить… в своей жизни. То, что я там оставила, не такое красивое и яркое, оно совсем другое… другое, чем ты. Мне надо либо признать, что я живу второсортной жизнью, либо забыть, что другая существует.
– Ты не сможешь забыть меня. Поверь на слово и не пробуй.
Ты нервно доцеживаешь чай, но он давно закончился, судя по звуку, и я протягиваю тебе свой. Горький, откровенно горький, как разговор, который мы ведём по моему настоянию. Что за мания у меня – домешивать полыни и дёгтя во всякий момент.
– Тогда я обречена на несчастье…
– Ты и без «тогда» была на него обречена, что ещё тебя ждало там, откуда ты?
– Может, но я не ощущала этого несчастья.
– На счастье оно не походило, Паскаль.
– Я этого не понимала.
– Думаешь, лучше было бы и дальше не понимать?
Ты взвешиваешь ответ так сосредоточенно, будто у тебя под рукой ювелирные весы, способные оценить каждый звук с точностью до одной сотой грамма, да даже не только звуки, но и паузы между ними. Продолжаешь:
– Ты знаешь, что медведей и волков, которые хотя бы раз попробовали человечье мясо, обычно застреливают? Знаешь почему?
– Ну?
– Потому что, попробовав его однажды, они не готовы больше довольствоваться своей едой, она теряет для них всякую привлекательность. Они вкусили что-то особенное, самое сочное, самое нежное, их больше не устраивает обычное меню. С этого момента они целенаправленно ищут людей, они становятся профессиональными убийцами.
– И мы убиваем их, чтобы они не убили нас. Логично, что сказать. В человеческом стиле.
– Я к тому, что…
– Я поняла.
– Но…
– Я поняла тебя, Паскаль. – Последняя сигарета, потрёпанная и мятая, с высыпавшимся наполовину табаком, приходит мне на помощь. – Обычно люди понимают это, когда уже оказываются в западне. Удивительно, что ты оценила риски заранее. Заранее… но всё равно слишком поздно. Ты уже попробовала человечьего мяса. Теперь ты волк, которого проще пристрелить.
– Но если ты дашь мне попробовать уехать и всё забыть… – Мы неожиданно заговорили на одном языке, начали оперировать одними понятиями. Я не успела отследить, когда и при каких обстоятельствах это произошло.
