Меня всё ещё потряхивает, хотя наспех проглоченные таблетки успешно притупили панический приступ, охвативший меня при виде этого дерьма. Сердце продолжает биться в горле, словно там застрял воробей, и его ни выплюнуть, ни сглотнуть. Стало быть, пришло время собираться в путь: выбирать поверенных, назначать душеприказчиков, оставлять распоряжения. Слова сплошь из какого-то устаревшего церковного словаря, ничего общего со мной настоящей. Однако же моя песенка уже почти спета, не до последней ноты, но за припев перевалила. Что ж, что мне остаётся? Приму как данность. В дар. Ты не издаёшь ни звука, Паскаль, всё больше походящая на маленькую девочку, живущую с пьющей истеричной матерью. Забиться в угол и надеяться, что не тронут, не задерут, не ударят. Спорим, ты сейчас сидишь на кровати с ногами, обняв их, положив голову на колени, и молишься своим богам о том, чтобы я наконец вышла из этого проклятого душа. И твои молитвы, как водится, будут услышаны.
В такси, везущем нас домой, воздух был наэлектризован до той опасной степени, что, казалось, стоит достать из кармана пачку спичек, и она взорвётся прямо в руке. Тишина и напряжение. Знаешь, я как-то осознала, что за каждым «всё хорошо» обязательно скрывается чужая боль, отчаяние, тревога, весь этот ядрёный микс. Ты, пожалуй, рано или поздно это тоже осознаешь. Может, сегодняшний день станет первым шагом к этому знанию, хуже, если единственным. Я пытаюсь, Бог тому свидетель, быть легче и проще для тебя, пытаюсь, но мне никак не сдюжить. Чёрного кобеля, как тебе хорошо известно, не отмыть добела. Всё, к чему я прилагаю руку, тут же сворачивается, как подпорченное молоко или пролитая кровь, окисляется, распадается. Уничтожать – это тоже миссия, тоже задача, и нести это бремя куда сложнее, чем любое другое. Нести разрушение туда, куда стремишься, горестно. Дудки, что ко мне ничего не пристаёт, не прилипает – прилипает, пристаёт. И я в десятый, наверное, раз за последние несколько дней снова всё поправлю, вытащу, устрою, но осадок, эта неизменная прогорклость, останется. И в тебе, и во мне. Такова цена этих дней, её мы заплатим поровну.
Цена. Единственное мерило человеческих желаний. Мне, кстати, до сих пор неизвестна твоя рекомендуемая розничная цена, Паскаль. Мы упускаем что-то, сопровождая наши медленные завтраки задумчивыми улыбками, упускаем что-то весомое, погружаясь в размышления на отвлечённые темы (где тебе нечем меня удивить, а мне тебя – убедить), мы упускаем что-то важное. Если всё-таки решу – заберу тебя из твоего хрупкого мирка, ты сгладишь мои невыносимые последние дни, я отдам тебе то, что не разрешено брать с собой: дома, машины, сбережения. Прелести материального мира. Ты расположишься в моих декорациях, облачишься в мои шмотки и украшения, беззаботность и лоск, примешь правила игры и, наконец, станешь мною. Из себя – мною. Вот это фокус. Хотела бы я повстречаться с тобой спустя лет десять после собственной смерти – поликовать, глядя на то, как ты унаследовала мои психозы и циничность, разнузданность и вседозволенность. Посмотреть, как мои пороки, столь отвратительные для тебя сейчас, стали твоим новым органичным нутром, твоим содержимым. Лучшая моя афера, безукоризненная, неповторимая. Я заберу тебя оттуда чуть позже, когда лето вплотную подкатится к осени, воздух заполнится кострами, сухой пылкой травой и твоими молитвами (они для тех, кто не готов действовать). Хватит с меня этих беспредметных поисков и осмысления негативных итогов – открываю воду, смываю пепел, устеливший раковину, и налёт тревожной безысходности, покрывший моё лицо.
– Поехали в зоопарк? – Вопреки моим ожиданиям ты не прячешься от сварливой пьяной матери (меня в её роли) на островке безопасности в собственной спальне – хуже: ты сидишь на полу перед дверью с лицом забытого в школе ребёнка, поэтому, распахнув дверь, я сразу же натыкаюсь на твоё несколько угловатое безжизненное тело.
– В настоящий? – О, этот неудобный, мерзкий звук, этот подавленный тон, который я слышу каждый раз, когда люди отрекаются от пачки собственных принципов в угоду мирного времяпрепровождения со мной. Этот тон, поднимающий с самого тёмного илистого дна меня некое подобие чувства вины.
– А какие ещё бывают? В настоящий.
