– Не дам, – я знаю, насколько жестоко это звучит для тебя, но не в силах отказать себе в удовольствии проговорить эти слова. – Я не дам.
Ты закрываешь лицо ладонями, как водящий в прятках, но без счёта. Кафе закрывается, внутри уже гасят свет, очередное кафе, закрывшееся по нашим следам, очередное понукание со стороны вселенной: хватит этих разговоров, проваливайте. У нас забирают чашки, я расплачиваюсь, ты продолжаешь сидеть, спрятавшись в свои ладони, и мне начинает казаться, что это не беспомощность, а форма протеста. Едва ощутимо касаюсь твоего плеча:
– Нам пора.
– Значит… – Ты отнимаешь руки от лица, и я вижу обострившиеся скулы и побелевшие щёки, вижу тебя иной, не той, к которой успела привыкнуть. – Значит, мне придётся сделать это вопреки тебе.
– Что ты там увидела? – вопрос, который только я могла отсрочить на день и задать тогда, когда произошедшее отошло на далёкий второй план.
Наше очередное такси, везущее нас в наше временное «домой», пахнет табаком и какой-то сладковатой эссенцией типа ванили, чернокожий парень за рулём трижды уменьшил громкость под напором её недовольного взгляда, но музыка по-прежнему бьёт по ушам. Барабаны и синтетическая мелодия, повторяющаяся, навязчивая, по напряжению в её лице легко догадаться, насколько мучительна для неё эта череда раздражающих звуков, но, вопреки своей природе, о которой я сложила уже некое представление, она не просит переключить. Кажется, сегодня первый вечер, когда на пути домой я нахожу себя в лучшей форме, нежели она. Тревожная фальшивая мелодия и барабаны.
– Где – там? – Она поворачивается ко мне медленно и вальяжно, точно так же, как большие хищные кошки в сегодняшнем зоопарке поворачивались на назойливые окрики малышни.
– На кладбище.
Всю дорогу после моего наглого заявления про «вопреки» мы молчим. Такая немая ссора, что часто происходила между родителями, куда лучше шумной ссоры в моём представлении. Но не сейчас. Или не с ней. Не знаю, как это происходит, но ссоры с ней мгновенно обескровливают меня, высасывают всякие силы и энергию, оставляют пустой и горькой. Вообще я не большой знаток ссор: всё, что я знаю, происходило на моих глазах, но никогда не касалось меня напрямую, так что в ссорах я больше свидетель, чем участник. Как и во всём остальном, наверное. Свидетель жизни.
– Своё будущее, – отвечает буднично и спокойно, таксист снова уменьшает громкость.
– Своё будущее среди чужих мертвецов? Как это?
– Ты не хочешь этого знать.
– Я хочу.
– Нет, не хочешь. Тебе только кажется, что хочешь. Как ты можешь судить об этом, если не знаешь правды? Что, если это правда, которая всё изменит?
– Но ты же можешь судить о том, что я хочу знать, не зная меня. А вдруг это правда, которая всё изменит в лучшую сторону? – Смелость в разговоре, совсем мне несвойственная, не знаю, откуда берущаяся. Может, подспудно я хочу походить на неё или соответствовать… второе скорее. В любом случае, это новое чувство свободы говорить, что вздумается, мне невероятно нравится.
– Не для тебя точно…
– Я всё равно хочу.
– Пожалеешь.
– Пусть!
– Дома договорим, не здесь же, – она осматривается, словно только что очутилась в машине, придирчиво оглядывает потолок, подлокотник, двери, и в итоге отворачивается к окну, будто бы потерпев неудачу в поиске чего-то несуществующего. – Не в этой дерьмовой тачке.
«Эта дерьмовая тачка» несётся по улицам сказочного города из тех, что мне даже никогда не удавалось представить перед сном, когда я выбирала целью вообразить что-то масштабное, объёмное и прекрасное. Таксист отстукивает по рулю ритм своей несносной музыки обеими руками, словно это не руль вовсе, а большой барабан; машина с грохотом врезается в лужи, разлетаются брызги, иногда её даже поводит, но ему всегда удаётся удержаться в полосе, в курсе. Смело поспорю, что все парни моей округи продали бы лодку, дом и душу за право обладания «этой дерьмовой тачкой», но вполне вероятно, что даже такой цены по-прежнему было бы недостаточно. Те редкие машины, что держат у нас самые удачливые, похожи на старых хромых лошадей, доживающих свой век неспокойно и в пене. Глохнущие где попало, изъеденные ржавчиной и коррозией, мятые, битые, вечно брошенные нерадивыми обладателями в самых неожиданных местах, эти машины казались скорее частью пейзажа, чем достижением прогресса. Я привыкла не замечать их, в моей же семье о машине не шло и речи.
Разницу в нашем с ней мировосприятии я старательно называю забавной, во многом оттого, что это слово убирает шипы и острые края. «Забавно» не может ранить или навредить, это безделушка, казус, не более. Но волшебная сила слов тает перед обнажённой реальностью. И эта разница, пропасть, разрастающаяся с каждым новым словом, оценкой, мнением, с каждой минутой тишины, с каждым невыносимым взглядом и недоступным обедом и ужином, эта разница на моих глазах превращается в огромное неуправляемое животное, больше любого, что мне доводилось видеть. И это совсем не забавно, правда, совсем.
