– Знаешь что, – я слышу звук, с которым разливается вино. – В жизни редко выигрывают самые умные, слишком много рефлексии и прочей херни. Слишком медленно, слишком. Выигрывают всегда самые быстрые. Это закон. Так было с основания мира: пока думающие напрягали зарождающиеся извилины, их настигал и сжирал саблезубый некто. Быстрые в это время убегали.
Нет, не могу. Разуваюсь и в темноте бреду на кухню, больно цепляю ногой угол, не издаю ни писка, тихий страдалец. Там уже мелькает рыжий маяк её сигареты в непроглядной темени.
– Пойми, мы произошли от быстрых, не от думающих, умники не доживали до половозрелого возраста, они не успевали продолжить свой род. Так что садись, – она хлопает рукой по стулу. – Будь решительней. И тебе воздастся.
Спотыкаюсь, сажусь. Глаза начинают привыкать к темноте, выхватывают поставленный передо мной бокал, её силуэт, взъерошенный контур, и рыжую точку, то вспыхивающую, то почти растворяющуюся в темноте.
– Ты против света? – вижу её протянутую руку с бокалом, чокаюсь, раздаётся синтетический глухой звук.
– А ты против тьмы?
– Для меня уже чересчур темно.
– Ты обвыкнешься. Просто прими освещение, точнее его отсутствие, как данность.
– Зачем?
– Тьма я. И в тьму обращусь, – она звучит зловеще, как обычно. – А ты свет, так, Паскаль?
– Хотелось бы верить.
– Вот тогда полюбуйся: твоему свету нечего мне противопоставить, я тебя поглощаю. Здесь и сейчас.
Она была права. Во всём. И про поглощение. И про невозможность что-либо ему возразить. Я сижу и со стороны наблюдаю за тем, как теряю себя, теряю всякий контроль, любую власть. И, что жутко, ничего не чувствую, кроме того, что процесс затягивается, можно бы поскорей. Вот и всё, пожалуй.
– Ты имеешь власть над всем сущим.
– Имею, – она жеманно поднимает бокал и кивает мне. – Твоё здоровье, моё святейшество.
– Но если это власть над всем и всеми, в чём тогда радость от её использования?
– Тебе кажется, что я радуюсь? Ты не права. Я сокрушаюсь… – Во тьме её очертания, этот богатый голос и весь тот дикий набор слов, что она произносит, приобретают поистине дьявольскую привлекательность. – К чему эти долгие разговоры на ночь, Паскаль?
– Там, внизу…
– Брось!
– Я хочу договорить…
– Ты не скажешь ничего нового, зачем тогда расходовать слова? Почему не пьёшь? Пей.
– Ничего нового для тебя, но для меня…
– Пей же, – она протягивает мне свой бокал. – Из моего всегда вкуснее. Отпей.
– Я почувствовала там… – она настойчива, а я мямля. Отпиваю.
– Ну, вкуснее же?
– Да…
– Хочешь всегда пить из моего?
– Дай мне сказать!
– Я могу поделиться с тобой многим, ты даже не представляешь, чем.
– Мне показалось, что я обрела то счастье, о котором многие и не помышляют, что, если солнце никогда не взойдёт, я не замечу. Что в мире всё бледнеет на фоне тебя, понимаешь? Моё море, моя вера, мои корни. Я…
– Подумала, что можешь всё променять на это пустое чувство ложного тепла? Так, Паскаль?
– Так.
– И ты струхнула?
– Хуже.
– Ничего не почувствовала на эту тему?
– Да. Ничего.
– Ну, и прекрасно.
– Что со мной? Что за морок?
Она делает глубокую затяжку и протягивает мне сигарету; комнату окутывает едкий дым, но меня и это оставляет равнодушной – подумаешь, дым. Затягиваюсь.
– Завтра я найду человека, который может съездить к твоим родителям и забрать твои вещи. Напиши мне адрес, утром я всё устрою. Не думаю, что тебе стоит возвращаться туда когда-либо вообще.
– Домой?
– Это больше не твой дом. Я покажу тебе твой новый дом, когда вернёмся.
– А Симон?
– Жак, в смысле? Продолжит быть цирковой собачкой, почему нет. Хочешь, сходим как-нибудь на его представление?
Мутно, так мутно и неровно, что мне не удаётся ухватиться ни за одну мысль, перекатывающуюся в голове из стороны в сторону. Пустота и полный разор, ни сожаления, ни страха, ни отчаяния – ничего. Меня пошатывает, с трудом удаётся держать спину, стул тут в помощь. Какое странное чувство, качает, как на шхуне в шторм, ощущение, что земля уходит из-под ног, но нет же, ничего такого. Если поставить бокал на край, он не скатится со стола.
– Я хочу предложить тебе сделку, самую выгодную сделку из тех, что можно со мной заключить, Паскаль. Но сначала скажи мне «да», это своё тихое «да».
– Да, – боги, что я творю.
